— Вот и займись, — кивнул Зимин. — Следующий!

Четвёртым вышел круглолицый, розовощёкий парень. Движения мягкие, а на лице какая–то виноватая улыбка. Он шагнул вперёд, и я заметил, что из–за голенища его сапога торчит половник — видимо, единственное имущество, которое он сумел сохранить при пленении.

— Красноармеец Ступин Иван Григорьевич. Двадцать один год. Двести пятая моторизованная дивизия. Повар полевой кухни.

По строю пробежал лёгкий смешок. Зимин чуть приподнял бровь, но тут же осёк строй взглядом, и смех стих.

— Повар — это хорошо, — сказал он. — Горячее пища бойцам нужна не меньше, чем патроны. Ступин, будешь у нас старшим по кухне. Проверь запасы продуктов в грузовике, составь список.

— Есть, товарищ сержант! — Ступин вытянулся, и его виноватая улыбка сменилась уверенной.

Пятым вперёд шагнул невысокий, но очень широкий в плечах парень. Шеи у него почти не было — плечи начинались прямо от ушей. Кисти рук большие, пальцы короткие, как болты. Он смотрел прямо, не прятал глаз, а когда заговорил, в голосе прозвучала отчетливая нотка гордости.

— Красноармеец Бойко Ефим Трофимович. Двадцать лет. Тридцатая танковая дивизия. Наводчик танкового орудия. В плен не сдавался! В бою наш танк получил снаряд в корму и загорелся. Я выскочил, но тут меня контузило близким разрывом.

Зимин окинул его оценивающим взглядом — задержался на плечах, на руках.

— В плен не сдавался, но в плену оказался, — скаламбурил сержант, чтобы немного сбить с Бойко непонятную спесь. — Герой!

— Скажите тоже, — смутился Бойко.

— С каким орудием работал? — уточнил сержант.

— Двадцать Ка, сорок пять миллиметров, — ответил Бойко.

— Пойдёшь вторым номером к Панкратову, ленты к «MГ–34» таскать. Справишься?

— Справлюсь, — коротко ответил Бойко и шагнул обратно в строй.

Шестым вышел жилистый парень с заметными залысинами на лбу, из–за которых он выглядел старше своих лет. Лицо вытянутое, нос с горбинкой, взгляд цепкий, исподлобья — такой бывает у людей, которые привыкли всё замечать и не спешить с выводами.

— Красноармеец Гаврилюк Григорий Саввич. Двадцать один год. Четырнадцатый мехкорпус, двадцатый отдельный мотоциклетный полк. Водитель мотоцикла. На гражданке работал в колхозе на Кубани.

Он говорил с лёгким южнорусским акцентом, и этот мягкий говор странно контрастировал с его жёстким, цепким взглядом.

— Водитель мотоцикла — это то, что надо, — сказал Зимин. — У нас как раз Круглов на «одиночке» без напарника. Будешь подменять, когда он устанет.

— Понял, товарищ сержант, — кивнул Гаврилюк.

Седьмым из строя шагнул парень с перевязанной головой. Очень бледный, к тому же белобрысый — волосы светлые, ресницы белёсые, глаза красноватые, как у кролика — вид, как у восставшего из гроба вампира. Видно было, что ему больно, но он старается не показывать виду.

— Красноармеец Нефёдов Виктор Андреевич. Двадцать лет. Двести пятая моторизованная дивизия. Стрелок.

Зимин бросил взгляд на его повязку — сквозь ткань проступало бурое пятно.

— Что с головой?

— Работает, — тихо, но твёрдо ответил Нефёдов. — Небольшая царапина. До свадьбы заживёт.

— Вот и хорошо. Помогай Ступину с продовольствием. В бою — по обстановке.

Восьмым вышел высокий, жилистый парень с длинными руками. Он прихрамывал на правую ногу, но старался ступать твёрдо.

— Красноармеец Сомов Михаил Данилович. Двадцать один год. Двести пятая моторизованная дивизия. Стрелок.

— Нога как? — спросил Зимин.

— До свадьбы заживет, — усмехнулся Сомов. — Как у Нефёдова.

— Тогда пойдёшь помощником к Завьялову. Из кабины без нужды не вылезай, а то разбередишь рану.

— Понял, товарищ сержант.

Девятым вперёд вышел настоящий здоровяк. По комплекции он был похож на Панкратова — такие же мощные плечи, такие же крупные предплечья. Но лицо у него было другое — с мелкими тонкими чертами, с высокими скулами. Голос — настоящий звонкий баритон, как у оперного певца.

— Красноармеец Климчук Пётр Емельянович. Двадцать два года. Двести пятая моторизованная дивизия. Сапёр. До армии работал шахтёром в городе Сталино.

Я вздрогнул при слове «Сталино». Через двадцать лет этот город переименуют в Донецк. Для меня это название прозвучало как нежданный привет из прошлой жизни. Я мотнул головой, отгоняя ненужные сейчас мысли, и сосредоточился на бойце.

— Сапёр — это отлично, — сказал Зимин. — У нас тут как раз три ящика тротила и полный набор детонаторов. После построения подойдёшь к Сошникову, он тебе отдельное задание даст.

Климчук кивнул — спокойно, без лишних слов, и встал обратно в строй.

Десятым вышел невысокий, худощавый парень с вздёрнутым носом и веснушками по всему лицу.

— Красноармеец Седых Андрей Иванович. Девятнадцать лет. Тридцатая танковая дивизия. Пулемётчик.

Зимин усмехнулся в усы.

— Седых? У нас тут один Седых уже есть — вон, стоит, — он кивнул в сторону разведчика. — Михаилом кличут. Интересно, вы не родственники?

— Я из Читы, — сказал Андрей. — Это такой город в Сибири.

— О, так я тоже из Забайкалья! — оживился Михаил. — Поселок Атамановка.

— Так это же рядом с Читой! — обрадовался Андрей. — А твоего отца, случайно, не Алексеем звали?

— Точно, Алексеем! А твоего, значит, Иваном! Так это же брат моего батьки! Выходит, что мы…

— Хорош, Седых! — рявкнул Зимин, — Обоих касается! Степень родства потом установите! Мишка, бери этого мелкого под свое крыло. Раз он пулеметчик, выдай ему «дегтярь» из запасов. У нас их два.

Оба Седых перемигнулись и младший вернулся в строй.

— Следующий! — махнул рукой Зимин.

Одиннадцатым из строя вышел совсем молодой парнишка на вид, словно школьник — стрижка ёжиком, на шее свежий красный шрам, словно от удушения верёвкой или проволокой. Глаза у него были большие, встревоженные, но держался он прямо.

— Красноармеец Коваль Олег Викторович. Девятнадцать лет. Четырнадцатый мехкорпус, двадцатый отдельный мотоциклетный полк. Стрелок.

Зимин посмотрел на него, на шрам, на то, как он старается не дёргаться, и сказал ровным тоном:

— Понял. Вставай в строй. Держись своих.

Коваль выдохнул и вернулся на место.

Последним, двенадцатым, из строя шагнул парень со спортивной фигурой и широко развёрнутыми плечами. Его пилотка сидела набекрень, как в моей юности щеголяли дембеля. Левая рука парнишки висела на перевязи, но он не прятал ранение, даже чуть выставлял его напоказ — не из бравады, а из какого–то внутреннего достоинства. Голос у него оказался звонкий, почти мальчишеский.

— Красноармеец Кузьмин Сергей Алексеевич. Двадцать лет. Двести пятая моторизованная дивизия. Стрелок. До армии был физруком в школе. Родом из Москвы.

Зимин окинул его оценивающим взглядом — задержался на перевязи, на развёрнутых плечах.

— Москвич, значит. Как ты с такой рукой стрелять будешь?

— Кость целая, товарищ сержант, — бодро ответил Кузьмин. — Пуля навылет прошла. Через неделю буду как новенький. На мне с детства всё как на собаке заживает, любая ссадина, любая царапина. А стрелять… так правая есть! Может… пистолет дадите?

— Ага, и личного помощника, чтобы перезаряжал, — усмехнулся сержант. — Пойдешь носильщиком к Косуле. Ленты таскать будешь. Раз физруком был — тебе не привыкать тяжести тягать.

Кузьмин как–то сразу скукожился, но послушно кивнул и вернулся в строй.

Зимин обвёл взглядом шеренгу. Медленно, не торопясь, вглядываясь в каждое лицо. В лесу стояла тишина — только где–то далеко–далеко, едва слышно, погромыхивала артиллерия. Но здесь, на поляне, каждый звук — скрип сапога, позвякивание оружия, дыхание — слышался предельно отчётливо.

— Вот что, товарищи, — заговорил Зимин, и голос его теперь звучал иначе — не по–уставному, а как–то просто, по–человечески. — Мы все теперь здесь одна команда. Не важно, кто в какой дивизии служил до этого. Теперь мы — третий взвод пятьдесят четвёртой разведроты. Завтра или, может, уже сегодня кому–то из вас придётся прикрывать своего соседа по строю. И лучше, если вы будете знать, как его зовут и на что он способен. Хорошенько запомните друг друга. Запомните имена. Всё. Разойтись!