— Добрый вечер, — сказал он, спрыгивая с брички. — У старой мельницы вода сегодня мутная.

Фраза повисла в воздухе.

Мы с Зиминым переглянулись. Никто не ответил.

Милиционер замер на полушаге. Улыбка стала чуть менее уверенной.

— Я говорю, у старой мельницы вода сегодня мутная, — повторил он, уже настороженно. — Вы что, не слышали?

— Слышали, — сказал Зимин. — Круглов, Седых, взять его!

Милиционер потянулся к кобуре.

Зря.

Круглов ударил его прикладом по руке. Седых шагнул сбоку и впечатал кулак ему под дых. Милиционер согнулся, захрипел. Его ремень вместе с кобурой каким–то «волшебным» образом вдруг оказался у Михаила, а сам прибывший через секунду лежал лицом в пыли, с заломленными за спину руками.

— Вы что творите, сучьи дети? — прохрипел он, когда ему перетянули запястья ремнём. — Я сержант милиции! Я при исполнении! Вы за это все под трибунал пойдёте! Немедленно освободите меня!

— Непременно, — сказал Зимин. — Только выясним, что за мельница и почему вода мутная.

— Я требую объяснений! — заорал милиционер уже громче. — Я представитель советской власти! Я из Пинска!

— И вовсе ни к чему так орать! — сказал я. — Сейчас мы во всем разберемся. Парни, тащите его в сельсовет.

Его втащили в дом, усадили на табурет в комнате, где мы полчаса назад поминали погибших. Тщательно обыскали. В нагрудном кармане лежало удостоверение на имя сержант милиции города Пинска. Фамилия — Падалецкий Станислав Юлианович. Кроме «ксивы», очень похожей на настоящую, в карманах обнаружили блокнот, карандаш, немного денег, связку ключей. Никаких «Зольдбухов». Ничего, намекающего на то, что Падалецкий — агент Абвера.

Он уже отдышался и снова попытался нацепить на лицо возмущение. Получалось плохо. Глаза бегали.

— Последний раз требую прекратить этот произвол, — сказал он. — Вы напали на сотрудника милиции при исполнении служебных обязанностей. Я прибыл в деревню по распоряжению руководства, а вы устроили бандитское нападение. Назовите ваше звание и номер части. Я составлю на вас рапорт.

— Пиши сразу Гитлеру, — предложил Седых от двери. — Ему от тебя быстрее дойдёт.

— Молчать! — рявкнул Падалецкий, повернувшись к нему. — Я не с тобой разговариваю, боец!

Седых усмехнулся и поднял ствол автомата, милиционер резко побледнел.

Зимин положил на стол его удостоверение.

— Значит, сержант милиции Падалецкий. Из Пинска. При исполнении. Хорошо. Объясни, сержант, какую служебную необходимость выражает фраза про старую мельницу и мутную воду.

— Не понимаю, о чём вы, — ответил милиционер. — Это местная поговорка.

— Поговорка, значит, — кивнул Зимин. — Вовка, ты местные поговорки любишь?

— Обожаю, — сказал я. — Особенно когда они звучат как пароль для встречи с немецкой диверсионной группой.

Падалецкий побледнел еще сильнее, но держался.

— Вы сошли с ума. Какие немецкие группы? Я ехал к председателю сельсовета. У нас сведения, что в районе действуют бандиты и мародёры. Судя по вашим рожам, сведения подтвердились.

Зимин молча достал из кармана «Зольдбухи» и положил перед ним.

— Знаешь таких? Курт Зайнеман, Ганс Крипке, Франц Гашке, полк «Бранденбург–800». Мы их сегодня здесь встретили. Они тоже были по служебному делу. Только недолго.

Падалецкий посмотрел на книжки. И сразу отвёл глаза.

— Не знаю.

— Плохо врёшь, — сказал я. — У тебя левый глаз дёрнулся.

— У меня глаз после контузии дёргается, — огрызнулся он.

— На «колчаковских фронтах» ранен? — брякнул я фразу из популярного фильма.

Милиционер замер, как–то неуверенно поежившись, словно мои слова напомнили ему что–то неприятное.

Зимин медленно повернул голову ко мне, потом снова посмотрел на милиционера.

— А ну, рассказывай, сержант милиции, за сколько рублей ты родину продал и почему немецкий пароль знаешь!

— Я ничего не буду говорить без представителя прокуратуры, — выдавил Падалецкий.

— Тут тебе не Пинск, — сказал Зимин. — Мы из дивизионной разведки, у нас свои методы. В прокуратуру пожалуешься после победы. Если доживёшь.

— Вы не имеете права…

Зимин ударил ладонью по столу. Не сильно. Но звук вышел такой, что Падалецкий вздрогнул.

— Смысла отпираться у тебя нет — нам о тебе немецкий диверсант рассказал. Мы три часа назад всю их группу тут положили, прямо на крылечке этого дома. Ты приехал к ним на встречу и сказал пароль. Для меня ты — такой же враг, как они. А как поступают с врагом в условиях войны? — сержант глянул на меня.

— Уничтожают на месте всеми доступными средствами! — отчеканил я.

Падалецкий скривился, словно откусил лимон.

— Вот, видишь, сволочь — мы, таких как ты, должны убивать прямо на месте, без суда и следствия! — рявкнул Зимин. — У тебя есть всего два пути. Первый — рассказываешь нам всё сам, подробно, без фокусов, и я доставляю тебя в Пинск живым. Второй — начинаешь играть в несознанку, и тогда мы проводим тебя на задний двор, к стене сарая. Выбирай.

Падалецкий тяжело вздохнул. Сопротивление из него уходило прямо на глазах. Не мужество ломалось. Мужество там, похоже, никогда не жило. Ломалась надежда выкрутиться.

— Мне приказали установить местонахождение командиров Красной Армии среднего и высшего звена, которые появляются в Пинске. Особенно штабных. Кто прибыл, где остановился, куда поедет дальше, охрана, транспорт. Я должен был встретиться с группой… м–м–м… ликвидаторов и передать сведения. Пароль — фраза про мельницу. Ответ должен был быть: «Вода мутная, зато рыба сытая».

— Кто приказал? — резко спросил Зимин.

— Немецкая разведка, — опустив голову, ответил Падалецкий.

— Когда тебя завербовали? — спросил я.

Падалецкий молчал почти минуту. Потом медленно и тихо заговорил.

— Давно… Еще в тридцать восьмом, при поляках. Я работал начальником склада в речном порту. Воровал. Так… по мелочи. Едва хватало на покрытие карточных долгов. Немцы как–то узнали об этом. Ко мне пришел их человек, пригрозил сдать польским властям. Я согласился на них работать. Я передавал сведения. Всякую ерунду — какие грузы проходят через порт. В сентябре тридцать девятого связь оборвалась. Я думал, всё кончилось. Потом, уже в сороковом ко мне пришел другой человек. Сказал, что ничего не закончилось. Помог устроиться на службу в милицию, через какого–то знакомого в отделе кадров.

Падалецкий жалобно посмотрел на меня и облизнул губы. Пальцы связанных рук мелко дрожали.

— Я… я не хотел работать на немцев. Они меня заставили! Угрожали! Меня бы посадили. Или хуже.

— Угрожали… — повторил я. — Почему все предатели говорят в свое оправдание одно и то же? Все за свою вонючую шкуру трясутся, а о том, что из–за них множество людей погибнет — даже не думают!

Шпион закрыл глаза и опустил голову.

Зимин наклонился к нему.

— Теперь расскажи про Пинск. Что там происходит? Что это был за взрыв?

Падалецкий оживился. Про себя говорить неприятно, про что–то постороннее — легче.

— Взорвали склады боеприпасов по приказу командующего Четвёртой Армии генерал–майора Коробкова. Там несколько тысяч тонн было.

Мы с Зиминым переглянулись. Я выдохнул с облегчением — не смотря на вроде бы неприятную новость, взрыв все–таки оказался вполне, так сказать, традиционным.

— Какая обстановка в городе? — уточнил Зимин.

— Пинск пока удерживается нашими… кхм… простите… вашими войсками, — ответил шпион. — Штаб Пинской военной флотилии на месте. На пристанях, в казармах и возле складов полно людей. Через город идут отступающие подразделения, обозы, беженцы. Все дороги забиты. На улицах патрули, но порядка мало. Командиры пытаются собрать солдат, и поставить в оборону. Связь с командованием затруднена. Слухов много. Говорят, что немцы на танках прорвались, захватили Брест и Кобрин, авиация разбомбила переправы, но точно никто ничего не знает. Обстановка нервная, но управление ещё не потеряно.

— Комендатура работает? — спросил Зимин.