Чем ближе мы подходили к центру города, тем больше становилось признаков того, что местное командование готовится к худшему развитию событий. Возле административных зданий стояли грузовики с работающими двигателями, возле них суетились красноармейцы, перегружая какие–то ящики и тюки, а на одной из боковых улиц мы даже увидели длинную колонну подвод, растянувшуюся почти на квартал. Лошади нервно перебирали ногами, люди ругались, перекрикивались, искали командиров. Всё это ещё нельзя было назвать паникой, однако ощущение надвигающегося отхода чувствовалось буквально во всём. Казалось, город стоит на тонкой грани между организованной обороной и беспорядочным бегством, причём никто уже не мог с уверенностью сказать, в какую сторону качнётся эта чаша через несколько часов.

Минут через двадцать мы вышли на более широкую улицу.

— Почти пришли, — сообщил Панкратов.

Он указал рукой вперёд на длинное двухэтажное здание, возле которого царила такая суета, словно здесь находился штаб целой армии. У входа толпились военные, непрерывно подъезжали и отъезжали машины, а первое, что бросилось мне в глаза, был большой костёр, разведённый прямо перед крыльцом. Подойдя ближе, я понял, что горят не дрова. В огонь летели папки, бланки, книги учёта, какие–то журналы и отдельные листы бумаги. Рядом двое красноармейцев вытряхивали из мешков всё новые и новые пачки документов, а пламя жадно пожирало их, поднимая в ночное небо рой светящихся искр и хлопьев серого пепла.

— Комендатура, — сказал Матвей.

Мы встали в сторонке, сложили у стены носилки и принялись ждать сержанта, наблюдая за обстановкой. В другое время подобное безделье наверняка показалось бы мне неприятным, однако сейчас оно позволяло спокойно оглядеться по сторонам и понять, что же творится. Картина открывалась не слишком обнадёживающая. Раз начали уничтожать архив, значит собираются оставить город.

У въезда во двор кипела не менее лихорадочная работа. Красноармейцы выносили из заднего выхода имущество, и грузили его в три стоящих рядом «полуторки». Почему–то это были письменные столы, конторские шкафы, стулья, вешалки, какие–то тумбочки и даже массивное кресло с высокой спинкой, которое несли с таким видом, словно выносили с поля боя раненого генерала. Один из грузчиков споткнулся на ступеньках, кресло едва не рухнуло на землю, после чего сразу несколько человек принялись громко выяснять, кто именно виноват в случившемся. Судя по выражениям лиц, никто из участников этого процесса толком не понимал, понадобится ли всё это через сутки, однако приказ есть приказ. Всё это создавало впечатление не организованной работы учреждения, а поспешной эвакуации, начавшейся раньше, чем были готовы соответствующие планы.

— Немец уже почти под городом, а они мебель спасают, — задумчиво произнёс Климчук, наблюдая за очередным столом, исчезающим в кузове грузовика.

— Так ведь, имущество казённое, — сказал Кулешов.

— Не понимаю я этого, — буркнул сапёр. — Стол новый сделать можно. А вот патроны или бензин из дерева не выстругаешь.

Время тянулось медленно. Мы успели понаблюдать за погрузкой и даже пересчитать стоявшие во дворе машины. Комендатура продолжала жить своей суматошной жизнью, а Зимин всё не появлялся. Я уже начал подумывать, что в управлении НКВД его могли задержать до полного выяснения всех обстоятельств, но тут Панкратов толкнул меня локтем в бок и кивнул в сторону улицы.

Из полумрака показалась группа людей.

Впереди широким шагом двигался Зимин. Следом шли Круглов, Седых и Гаврилюк. Все выглядели усталыми, но живыми и невредимыми, а это уже было хорошей новостью.

Заметив нас, сержант широко улыбнулся.

— Ну, что там, в госпитале? — спросил он вместо приветствия. — Тарас выживет?

— Главврач сказала, что обязательно, — ответил я. — А вы как?

Зимин устало махнул рукой.

— Добрались. Сдали весь этот зверинец по назначению. И Падалецкого, и Гашке, и зольдбухи солдат «Бранденбурга». Расписку в получении выдали.

— А сведения передал?

— Всё рассказал, — ответил Зимин. — И про агента в штабе флотилии. И про подготовку покушения на Сандалова. Всё как договаривались. — Зимин невесело усмехнулся.

Я внимательно посмотрел на сержанта.

— Они примут меры?

— Подозреваю, что нет.

— В каком смысле?

— В самом прямом. Меня выслушали. Записали показания. Покивали головами. А потом побежали дальше своими делами заниматься.

Он обвёл рукой двор комендатуры.

— Видишь, что здесь творится?

Я кивнул.

— В управлении примерно то же самое. Только ещё веселее. Они тоже уезжать собираются. Бумаги пакуют. Машины грузят. Начальство носится как угорелое. Такое впечатление, что каждому сейчас важнее своё направление закрыть, чем искать какого–то шпиона.

— То есть делать ничего не будут? — нахмурился Панкратов.

— Может, и будут, — пожал плечами сержант. — Только я энтузиазма не заметил.

Некоторое время все молчали.

Первым не выдержал Михаил Седых.

— Да чего тут ждать тогда? — сердито сказал он. — Знаем ведь фамилию. Знаем где сидит. Пойти да взять этого Мельникова за шиворот.

— Куда пойти? — спросил Зимин.

— В штаб флотилии.

— И что дальше?

— Арестовать.

Сержант только головой покачал.

— Мишка, а потом что?

— В смысле?

— Ну арестуешь ты его. Дальше что?

— Передадим куда надо.

— Кому именно? Снова в управление отведем?

Седых открыл рот, потом закрыл его обратно.

— Вот именно, — сказал я. — Ловить шпионов — не наше дело. Для этого есть специально обученные люди.

— Так они ничего делать не хотят! — упорствовал Седых.

— Это уже другой вопрос.

Михаил недовольно засопел, однако спорить дальше не стал. Кажется, и сам понимал, что идея выглядит красиво только до первого серьёзного вопроса. Одно дело вычислить агента. Совсем другое — явиться в штаб военной флотилии и попытаться кого–нибудь там арестовать силами разведвзвода.

Зимин вздохнул и посмотрел на здание комендатуры.

— Ладно, хватит языками чесать. Раз уж добрались до Пинска, пора наладить связь с командованием. А заодно выяснить, что вообще на фронте происходит. Володя, ты со мной. Остальные ждут здесь.

Внутри комендатуры царил настоящий хаос. Казалось, что весь личный состав учреждения одновременно получил несколько противоречащих друг другу приказов и теперь пытался выполнить их все сразу. По коридорам непрерывно сновали командиры с папками, картами и какими–то свёртками под мышкой. Кто–то куда–то бежал, кого–то искали, кого–то звали из соседних кабинетов. Телефонные аппараты надрывались почти без перерыва, однако большинство звонков заканчивалось одинаково — раздражённым хлопком трубки о рычаг и очередной порцией ругани в адрес связи, начальства или немцев.

Дежурного при входе не было, часового тоже. На нас никто не обращал внимания, просто обходили, как неодушевленные предметы. Мы несколько минут простояли в вестибюле, пытаясь понять, где вообще искать коменданта, после чего сержант решительно направился к ближайшему кабинету. Тот оказался пуст. Следующий тоже. В третьем обнаружились два капитана, занятые сортировкой каких–то бумаг, но на наш вопрос они только раздражённо отмахнулись и сообщили, что сами ищут коменданта уже почти час.

— Весело тут у них, — негромко заметил я.

— Не то слово, — проворчал Зимин. — Такое впечатление, что каждый сам по себе.

Мы прошли дальше по коридору. Половицы скрипели под ногами. В воздухе стоял тяжёлый запах пыли, пота, и типографской краски. На одном из подоконников громоздились стопки каких–то документов, рядом лежали два командирских планшета. Судя по всему, хозяева собирались за ними вернуться, но пока были заняты более срочными делами.

Наконец мы добрались до двери с табличкой «Комендант гарнизона». Зимин без стука открыл её и заглянул внутрь.

Кабинет оказался пуст.

На столе валялись какие–то бумаги, несколько листов лежали прямо на полу, словно их в спешке смели рукой. Один стул был опрокинут. В углу стоял раскрытый сейф с пустыми полками.