— Мальчишка поверил, — ответил я. — Иначе бы не вышел. Но, видимо, не до конца.

Гаврилюк подошёл ближе и тихонько произнес:

— Товарищ сержант. В лесу их пятеро. Этот — за старшего. Остальные — мельче. Лет по восемь–десять.

— Откуда знаешь? — удивился Зимин.

— Пока вы с парнишкой разговаривали, я присматривался. Они за кустами сидели, пятеро их — еще один мальчик, остальные — девочки.

— Девочки, значит… — повторил Зимин и замолчал.

— Представляю, в каком они состоянии, — медленно сказал я. — Парнишка явно в шоке был. На его глазах убили близкого человека. И это он ещё не знает о гибели своих отца–матери, дяди–тети и дедушки–бабушки.

Зимин посмотрел на меня, потом на лес, потом снова на меня. Ничего не сказал. Только желваки заходили на скулах.

Бойцы у костра тоже молчали. Даже Круглов, который обычно не лез за словом в карман, сидел хмурый и ковырял ножом землю. Тишина висела над хутором тяжёлая, давящая, нарушаемая только треском углей на пепелище сарая да криками птиц в лесу.

— Командир, — нарушил молчание Добрынин, — мы что, так и оставим их здесь?

— Здесь им даже безопасней будет! — ответил я. — Это же не городские дети, а крестьянские, с хозяйством управятся.

— Тогда может, оставить им чего? Бинтов, консервов? — продолжил Добрынин.

— Нет смысла, — качнул головой Гаврилюк. — Дом немцы не разграбили, в подполе картошки полно, в сенях — бочки с солеными огурцами и квашеной капустой. Живность в овине цела, не как на других хуторах. А бинты у нас только трофейные — если немцы их найдут — плохо будет.

Зимин повернулся к бойцам.

— Мы их не можем взять с собой, это ясно. Сообщим о них в ближайшей деревне. Может, кто приютит.

— Если деревня ещё цела, — мрачно добавил Добрынин. — И если будет кому сообщить.

Ответов на эти «если» ни у кого из нас не было.

Через десять минут мы погрузились в грузовик. Круглов оставил возле колодца звездочку со своей пилотки и записку, нацарапанную огрызком карандаша на листке из блокнота: «Красная Армия вернётся. Держитесь».

Дорога становилась всё лучше и лучше. Ямы и рытвины не исчезли совсем, но попадались всё реже, и я смог прибавить газу — на некоторых участках «трассы» грузовик разгонялся аж до пятидесяти километров в час. Двигатель трофейного «Опеля» работал ровно, без перебоев, и это было единственной хорошей новостью за последние сутки.

Лес начал редеть. Сосны и ели уступали место берёзовым рощицам, а те, в свою очередь, расступались, открывая поля. Сначала попадались небольшие, засеянные овсом. Потом потянулось широкое, пшеничное, раскинувшиеся чуть ли не до горизонта. Колосья только начали наливаться, и поле казалось бескрайним зелёным морем, по которому ветер гнал волну за волной. Кое–где среди пшеницы алели маки — яркие, как капли крови на зелёном сукне.

Лес окончательно отступил от дороги. Теперь по обе стороны простирались возделанные поля — овёс, пшеница, ячмень. Где–то вдалеке темнели перелески, но основная масса деревьев осталась позади, и мир вокруг стал открытым, светлым, залитым полуденным солнцем. В опущенное окно бил ветер, пахнущий нагретой травой, и этот запах после кислой вони горелого сарая казался почти сладким. У меня непроизвольно улучшилось настроение — невозможно было мрачно взирать на это великолепие.

— Красотища–то какая! Как на картинке! — восторженно сказал Зимин.

— Красота, — согласился я. — Только людей не видно. Ни одного человека.

— Вот любишь ты, Вовка, настроение испортить! — недовольно пробурчал Зимин и снова помрачнел.

Впереди, километрах в трёх, из–за горизонта начал вырастать холм — невысокий, пологий, с округлой вершиной. И на этом холме, как опята на пеньке, темнели дома. Крыши были крыты потемневшей от времени дранкой, но дома выглядели добротными, крепко срубленными. Над одной из крыш вился дымок — значит, там кто–то жил.

— Зима, гляди, — я кивнул вперёд. — Деревня.

— Вижу, — ответил он, доставая карту. — Кажись это — Клённики. До Пинска отсюда километров двадцать, не больше.

Перед холмом, огибая его подножие, текла речка. Скорее даже ручей — неширокий, метров пять, с низкими, заросшими осокой берегами и чистой, прозрачной водой, в которой отражалось небо. Через ручей был перекинут мостик — простая деревянная конструкция на четырёх сваях, с дощатым настилом и перилами из жердей. Мостик выглядел старым, но ещё крепким — видно, за ним следили.

И прямо возле этого мостика стояла «полуторка». Рядом никого не было.

— К бою! — рявкнул Зимин, высунувшись в окно. — Вовка, притормози!

Я сбросил газ и заглушил мотор, «Опель», проехав по инерции ещё метров пятьдесят, остановился недалеко от «полуторки». Видавший виды «ГАЗ–АА», с облупившейся зелёной краской на бортах и мятым передним крылом, стоял на обочине, уткнувшись носом в кусты. Капот был открыт, ветровое стекло разбито вдребезги, и осколки блестели на земле, как россыпь бриллиантов. В кузове, аккуратно увязанные в пачки, перехваченные шпагатом, лежали газеты — много, больше тридцати штук.

— Рассыпаться! — скомандовал Зимин. — Гаврилюк, Сошников — за мной. Панкратов — прикрывай!

Бойцы быстро выскочили из кузова и разбежались в стороны. Матвей остался на своем «боевом посту» у переднего борта, пригнувшись к пулемету.

Мы медленно двинулись вперед. Гаврилюк шёл первым, низко пригибаясь и глядя под ноги. Я — за ним, держа автомат наизготовку. Зимин — чуть позади, контролируя обстановку.

Григорий остановился у самой «полуторки», присел и стал изучать землю. Я подошёл к кабине, заглянул внутрь. Пусто. В кузове только газеты. Я вытянул одну пачку, разрезал шпагат, достал верхнюю, развернул. Это оказалась «Пинская правда» — малотиражная местная газетёнка, отпечатанная, судя по дате, двадцать второго июня сорок первого года. Печатали, естественно, накануне ночью, поэтому о войне в ней не было ни слова. На первой полосе — статья о досрочном выполнении плана по сдаче молока, заметка о предстоящем открытии нового «клуба водника» и сводка погоды.

— Зима, — позвал я. — Газета — «Пинская правда».

— Значит, ехали из Пинска, — отозвался он. — Газеты по деревням развозили. А тут их перехватили.

— Вот только дата выпуска этого листка — двадцать второе июня! — отметил я. — А сегодня уже двадцать шестое! Не слишком ли долго они развозили? К тому же мне кажется, что груз вообще не трогали.

Гаврилюк, закончивший осмотр, подошёл к нам.

— Товарищ сержант! На сиденье в кабине пятна крови. А от дверцы тянутся две борозды — словно кого–то волокли. Следы уходят к воде, — он показал на берег, метрах в десяти от мостика.

— Пойдем, глянем! — снова насторожился Зимин.

Ручей здесь был совсем мелкий — не больше полуметра глубиной, с песчаным дном и быстрым течением. Вода журчала, перекатываясь через коряги, и этот мирный, успокаивающий звук странно контрастировал с тем, что я увидел.

Два красноармейца лежали прямо в воде, на самой кромке берега. Молодые, лет по девятнадцать–двадцать. Оба в выгоревших гимнастёрках с черными петлицами на отложных воротниках. Один лежал ничком, уткнувшись лицом в дно, и его светлые волосы колыхались в такт течению. Второй — на спине, запрокинув голову, и его открытые глаза смотрели в небо. На обоих — тёмные пятна пулевых отверстий. Три у одного, четыре у второго. Кровь смыло водой, и ткань вокруг ран была чистой, почти белой.

— Опять тот же почерк, — сказал я. — Короткая очередь в упор. Как на поляне, как на хуторе.

— Били с близкого расстояния, пули легли очень кучно, — сказал Гаврилюк, присаживаясь на корточки возле тел. И добавил, обыскав карманы убитых. — Документов нет.

Зимин махнул рукой Кулешову и Климчуку.

— Парни, идите сюда! Вытащите ребят.

Мы вернулись на дорогу. Я обошел «полуторку», глянул на бензобак — он был пробит. В металле зияло ровное треугольное отверстие с загнутыми внутрь краями. Под баком было сухо. Ни пятна, ни капли. Бензин слили через дырку, не став заморачиваться со шлангом. Я подошел к капоту и приложил ладонь к двигателю. Металл был тёплый.