— Пошли, Вовка, пощупаем их за волосатые сиськи! — усмехнулся в усы сержант.

Я поднялся следом, поудобнее перевесил «MP–40» — так, чтобы он вроде бы не выглядел угрожающим, но был под рукой в любой момент.

— Идём медленно, Вовка. Дадим нашим время занять позиции, — скомандовал сержант.

Мы двинулись вперёд. Сто метров — расстояние небольшое, но когда с каждым шагом ты приближаешься к возможной опасности, оно словно удлиняется. Я шёл чуть правее сержанта, чтобы нас нельзя было накрыть одной очередью.

— Нужно придумать кодовые фразы на случай неприятностей, — негромко сказал я. — Давай так: если кто–то из нас четко осознает, что перед нами враги, то скажет: «Хорошая сегодня погода»

Зимин думал пару секунд.

— Годится! По этому сигналу мы переходим в полную боевую готовность. А если после этого я скажу «Слышишь, собаки лают» — тут же падаем на землю.

— «Собаки лают», — повторил я. — Хитро. Запомню.

Пятьдесят метров. Сорок.

Восемь красноармейцев на дороге по–прежнему стояли неподвижно. Никто не переговаривался, не переминался с ноги на ногу. Винтовки Мосина с примкнутыми штыками — прикладом у ноги, стволами в небо. Рядом — никакого транспорта, даже следов шин на пыльной дороге, как будто они пришли сюда пешком. Да тут и спрятаться негде — голый гребень холма, ближайшие кусты метрах в десяти ниже по склону.

Я вглядывался в них, пытаясь по деталям обмундирования и снаряжения определить — свои это или переодетые враги. Гимнастёрки хоть и не выгоревшие до белизны, но вполне обмятые — не выглядят, как выданные со склада накануне. Петлицы — малиновые, пехотные, «голые». Сапоги запылённые, с характерными складками на голенищах — не сильно, но поношенные. На поясе — стандартные кожаные подсумки под три обоймы. Морды довольно небритые, обычного, как в мое время говорили, «славянского» типа, без особых примет, молодые.

Я мысленно сравнил их с диверсантами, которых встретил два дня назад. Те были в новенькой, с иголочки, форме, с петлицами инженерных войск. Сапоги блестели. У каждого на груди — «ППД». Эти совсем непохожи. Выглядят, как обычная пехота, выдернутая из окопов. Но почему они здесь? И почему молчат?

Тридцать метров. Двадцать.

— Вы чего такие серьезные, товарищи? — громко спросил Зимин, первым начав «бутафорить». — Гороховой каши с утра обожрались, перднуть боитесь?

Услышав шуточную подначку, никто из них не улыбнулся.

Мы продолжали неторопливо идти вперед.

Десять метров. Пять…

Зимин остановился первым, уперев руки в бока и по–хозяйски оглядев незнакомцев. Я встал чуть сбоку от него, придерживая локтем ремень автомата, держа ладонь возле рукоятки.

— Ну, здорово, братцы! — с дурашливой интонацией протянул сержант. — И чего вы забыли в этой глуши? Война кругом, немцы прут, а они тут — как на курорте. Воздухом свежим дышите?

Один из красноармейцев, невысокий и худой, наконец–то заговорил:

— Нам приказали здесь стоять.

Я подхватил в тон сержанту:

— А кем приказано–то? Не иначе, сам товарищ Ворошилов лично вас сюда определил? Место–то стратегическое — комарьё кормить да ворон считать!

Никто не усмехнулся. Они даже не пошевелились. Стояли, глядя куда–то сквозь нас, будто мы не люди, а пустое место.

— Не Ворошилов, — бесцветно ответил худой. — Командир приказал.

— А где ж ваш командир? — Зимин картинно завертел головой. — Ушёл в кусты по нужде и не вернулся? Или за грибами отправился? Мы, пока ехали, никаких командиров по дороге не встречали.

Худой молчал секунд пять, потом выдавил:

— Он скоро будет.

— «Скоро будет», — передразнил я, стараясь, чтобы голос звучал весело и чуть развязно. — А пока он ходит–бродит, может, вы нас пропустите? А то встали поперек дороги, народ пугаете.

Худой перевёл взгляд на меня. Водянистые глаза смотрели в упор, и в них читалось легкое раздражение — словно ему мешал кружившийся вокруг комар.

— Не велено никого пропускать. Ждите!

Зимин театрально вздохнул, и развёл руками в стороны, словно от огорчения.

— Вот ведь какая беда, Вовка, — сержант повернулся ко мне, но говорил достаточно громко, чтобы слышали все. — Не велено им. И командира нет.

Я пожал плечами и сместился немного в сторону.

— А ты, друг, сам–то откуда будешь? — вдруг спросил Зимин, резко повернувшись обратно к худому и сократив дистанцию ещё на шаг. — Из какой части?

Худой ответил не сразу:

— Сто двадцать пятая… пехотная… дивизия.

— Сто двадцать пятая? Пехотная? — Зимин удивлённо вскинул брови. — Что–то я такой не припомню. А ты, Вовка?

— Никогда не слышал, командир, — я мотнул головой. — Может, она секретная?

Я улыбнулся самой открытой улыбкой, на какую был способен, показывая, что шучу, но незнакомцы снова никак не отреагировали, лишь в глазах худого блеснуло беспокойство.

— Хорошая сегодня погода, парни! — сказал Зимин. — Давайте не будем тянуть кота за причиндалы и разойдемся миром? Ну–ка, расступитесь!

— Отставить! — прозвучал откуда–то сбоку резкий командирский голос.

От ближайших кустов к нам поднимался мужчина лет сорока, черноволосый, с клювообразным носом, в фуражке, синих галифе и хромовых сапогах. На его петлицах поблескивали две «шпалы» — майор. Он что, реально «по нужде» в кусты отходил?

— Что вы себе позволяете, сержант? — приблизившись к нам, спросил майор. — Как смеете командовать чужими солдатами?

Он говорил с каким–то странным акцентом.

У меня в голове тут же «щелкнуло» — это был Левон Григорян, армянин, который когда–то возглавлял банду дашнаков, а теперь командовал подразделением «Бранденбурга» — ну кто еще мог с такой характерной внешностью и акцентом, вставить слово «солдаты»!

— Слышь, хач, хавальник завали! — непроизвольно брякнул я, делая к нему пару шагов. — Собаки лают, мать твою!

На последнем слоге я, не останавливая движение, врезал диверсанту кулаком в солнечное сплетение. Он начал сгибаться, раскрыв рот для крика и я, схватив его за воротник, рывком сбросил с дороги на склон и сам нырнул следом.

Зимин прыгнул в противоположную сторону.

Пулеметы ударили в ту же секунду — кто–то из ребят промахнулся — одна из очередей прошлась у самых ног «лжекрасноармейцев», взбив фонтанчики пыли, но вторая стеганула точно по строю, сбив сразу четверых.

Пулеметный огонь с кинжальной дистанции — это страшно — я, лежа на слабо трепыхающемся Григоряне, услышал над головой знакомый «треск рвущихся простыней» и свист пуль — скорострельные «МГ» буквально «причесали» дорогу. Обстрел длился секунд пять.

Когда он стих, я осторожно поднял голову и первое, что увидел — цепь наших бойцов, бегущих сюда с оружием в руках. Они не стреляли — уже было не в кого — на дороге не осталось живых врагов — все восемь диверсантов валялись в пыли, как изломанные куклы.

Я медленно поднялся и дернул с земли Григоряна. Бывший дашнак никак не хотел вставать — хрипел, пытаясь сделать вдох после удара в солнечное сплетение, скрёб пальцами по земле. Мне это надоело и я, заломав ему за спину руку, поставил диверсанта на колени. Снял с него ремень с кобурой, портупею и начал стягивать ею запястья. Он дёрнулся, но я надавил сильнее, и он затих.

— Вовка, живой? — Зимин поднялся с противоположного склона, отряхивая гимнастёрку от пыли и травы.

— Живой! «Языка» взял, — я кивнул на пленного. — Похоже, что это Левон Григорян.

Сержант подошёл, внимательно оглядел «майора». Тот, превозмогая боль, поднял голову и зло сверкнул глазами.

— Вы ответите за это, — резко сказал Григорян. От волнения его акцент стал более отчетливым. — Я майор РККА!

— Да конечно, — усмехнулся Зимин. — А мы — маршалы Советского Союза!

Первым до нас добежал Панкратов с пулемётом наперевес, за ним — Косуля. Следом подтянулись остальные бойцы. Под «чутким руководством» Добрынина и Седых они рассыпались по сторонам, контролируя все подходы к «месту происшествия».

— Добрынин, осмотреть трупы! Быстро! Остальным — боевое охранение. Мы тут надолго не задерживаемся.