Так прекрасно молчат.

Как освежает.

Что бы еще потрогать? Чувствую себя ребенком в магазине игрушек. Точнее, ребенком с открытым чеком в магазине игрушек. Я могу получить всё, что хочу. Брать вещи с полок, разрывать упаковку и играть сколько влезет.

Стоит ли зайти «ниже пояса» и узнать, из-за чего весь сыр-бор с «Королями»?

Или схватить его за шею так, как он часто делает со мной?

Стоит ли пригрозить ему убийством и посмотреть, понравится ли ему это?

Я снова улыбаюсь.

Финн ворчит:

— Чему ты так радуешься?

Мой взгляд скользит вниз по его руке, и я позволяю пальцам следовать за ним, пока не добираюсь до его ладони.

Там я переплетаю свои пальцы с его.

Глаза Финна сужаются.

Мои расширяются.

Ого.

— Так вот что это такое, — бормочу я, чувствуя комок в горле.

Финн наклоняет голову:

— Держаться за руки?

— Я бы хотела когда-нибудь коснуться кого-то так, в реальной жизни, — шепчу я, ошеломленная видом наших соединенных рук.

Его ладонь грубая и твердая. На кончиках пальцев — мозоли от игры на бас-гитаре, костяшки покрыты корками новых и старых ран.

— Если я когда-нибудь по-настоящему влюблюсь, им придется обращаться со мной, как с инфекционным больным. Что-то настолько простое… — я часто моргаю, чувствуя, как внутри нарастают эмоции, — для меня невозможно.

Вот почему я раскрылась Финну и «Королям». Вот почему я продолжаю рисковать жизнью, пробиваясь вперед и втираясь к ним в доверие, несмотря на все их подозрения.

Мое заветное желание — когда-нибудь быть близко к тому, кого я люблю.

И единственный способ получить то, что мне нужно — это дать им то, чего хотят они.

Финн из сна убирает руку. Я так привыкла, что Финн отстраняется в реальности, что это никак на меня не действует.

Только он не отстраняется. Он разворачивает запястье, чтобы переплести наши пальцы. Ощущение его пальцев, переплетенных с моими, вызывает мурашки, бегущие по позвоночнику.

Я сжимаю его ладонь и смотрю вверх со слезящейся улыбкой:

— Финн?

Он ворчит.

— Однажды, — клянусь я ему и себе, — однажды это случится со мной по-настоящему, с тем, кто меня любит.

Финн моргает, а затем его взгляд падает на мой рот.

Я замираю, когда он подается вперед, дюйм за дюймом. Почему он движется в замедленной съемке? Я что, сейчас проснусь?

Пожалуйста, не дай мне проснуться…

Ближе.

Пожалуйста.

Ближе.

Губы Воображаемого Финна ласкают мои с такой нежностью, которую Настоящий Финн никогда бы не выразил. Его левая рука обхватывает мое лицо. Его прикосновение дрожащее, будто он изо всех сил старается быть как можно более легким и бережным со мной.

И мои часы пищат.

Сонный Финн отстраняется, его глаза в тревоге перескакивают на часы, но я не готова, чтобы он останавливался. Часы пищали в моих снах и раньше. Обычно это случалось во время кошмара, и это будило меня.

Но это не кошмар. Это лучший сон, который у меня когда-либо был, и я не хочу, чтобы он заканчивался.

Я подаюсь вперед, сокращая расстояние и впиваясь в его губы. Я привыкла целоваться с Финном в реальности, но что-то в этом поцелуе во сне другое.

Не могу понять что.

И тут до меня доходит.

На этот раз Финн целует меня в ответ.

Воображаемый Финн такой же властный и интенсивный, как Настоящий Финн. Он немедленно берет контроль в свои руки и проводит языком по моей нижней губе. Глубины моей души пробуждаются, и я стону. Он отвечает тем, что запускает руки в мои волосы, хватает меня за шею и тянет на себя.

Кожа Финна горячая, как огонь, и хотя губы мягкие, поцелуи — нет. Он пожирает мой рот, его поцелуи непрерывны, балансируют на лезвии ножа между голодом и болью. Я чувствую, как меня захлестывает волна, словно самообладание лопается, как будто какое-то решение, позволявшее ему быть нежным со мной раньше, теперь исчезло.

Моя голова ударяется о подушку, когда он меняет угол, чтобы поцеловать меня еще жестче.

Агрессивно.

Горячо.

Смертельно.

И я хочу еще.

Часы продолжают пищать, пока я обвиваю руками его шею и притягиваю к себе. Кровать раскачивается, и я даже не осознаю, что он забирается на меня, пока не чувствую, как проваливаюсь в матрас. Его руки ложатся мне на бедра, и я сливаюсь с ним телом, стоная от трения твердого о мягкое.

Мое сердце колотится.

Пульс подпрыгивает.

Стеснение в груди грозит вырвать меня из сна, но я изо всех сил пытаюсь этого не замечать.

Финн снова отстраняется.

Би-ип!

— Не останавливайся, — шепчу я, надеясь, что во сне я звучу громче, чем мои часы.

Воображаемый Финн ругается:

— Джей.

Мои руки обвивают его шею, и я вижу циферблат своих часов.

Он оранжевый.

Би-ип!

— Джей! — голос Финна звучит в панике. Но он также звучит так, будто доносится издалека.

Мир снова становится расплывчатым.

Я проваливаюсь обратно в подушки, и всё погружается во тьму.

ДЖЕЙ

Я просыпаюсь от резкого толчка. Солнечный свет просачивается под задернутыми шторами стеклянных дверей.

На губах до сих пор чувствуется покалывание.

О боже.

Мне приснился непристойный сон о Финне — надо же было такому случиться.

Мой взгляд мечется к краю кровати, где Финн спал прошлой ночью, повернувшись ко мне спиной.

Но это не кровать Финна.

Я поднимаю руку и замечаю, что вместе с ней движется пластиковая трубка.

— Что за… — Слева стоит монитор сердечного ритма, а с капельницы вниз головой свисает пакет, капая жидкость прямо в мои вены.

Это не комната Финна.

— О! О, наконец-то ты проснулась! — встревоженная женщина вскакивает со стула. Это Мартина. — Как ты себя чувствуешь?

— Что… — Мои глаза мечутся между монитором и капельницей. — Почему я в больнице?