Я улыбаюсь, чувствуя, как золотое сияние в груди усиливается. Мне нравится заставлять Финна смеяться. Очень.

— Коровы не были моей обязанностью, но я загоняла кур в курятник и обратно. Это была очень важная задача.

— Могу себе представить. — Он садится на край кровати. Я пододвигаюсь, чтобы освободить место. Так приятно иметь его рядом — пока он не угрожает убить меня, переспав со мной. — Почему ты уехала с фермы?

В горле встает ком. Глаза Финна тускнеют.

— Оу.

Я прочищаю горло, стараясь не разрыдаться:

— Давай я, эм… — я вдыхаю, — давай покажу тебе расшифровку.

К моему удивлению, пара больших рук ложится на мои плечи. Финн прижимает меня к своей груди так, что я наполовину свисаю с кровати. Уткнувшись носом в его футболку, я вдыхаю чистый древесный аромат его одеколона.

Мои часы пищат, когда я заикаюсь:

— Ч-что ты делаешь?

Я жду, что он скажет что-то слегка утешительное. В глубине души я, может, даже надеюсь, что он скажет что-то романтичное.

Но вместо этого Финн шипит:

— Дверь.

Я в замешательстве поднимаю голову:

— Что?

— Я видел, как кто-то заглядывал.

— Это больница, — шепчу я, потому что он тоже говорит шепотом. — Медсестры всегда…

— Это не медсестра.

— Наверное, просто фанат или папарацци, — бормочу я. Весь день после приезда Датча и Зейна в больнице стоял переполох. Администрации пришлось объявлять по громкой связи правила поведения.

Ладонь Финна ложится мне на затылок. Его руки такие огромные, что мой череп кажется теннисным мячиком в его хвате. Когда он прижимает меня вперед, я чувствую себя так, будто меня регулирует бульдозер.

— Смотри, — приказывает он сквозь зубы. — Но не делай вид, что ты их заметила.

Я неохотно выглядываю из-за него. Я не ожидаю никого увидеть, но к моему удивлению, в комнату заглядывают два лица. Они исчезают так же быстро, как появились.

Сердце подпрыгивает от тревоги, пальцы судорожно сжимаются на поясе Финна. Я прячу лицо у него на груди, пока страх ураганом проносится внутри.

Часы пищат.

— Сколько их? — рычит Финн.

— Д-двое.

Нежность, которую я видела, когда Финн смеялся над моими фермерскими историями, испаряется, оставляя после себя что-то нечеловеческое. Он обнимает меня за талию, укладывает и нависает сверху. Его твердое тело вдавливает меня глубже в матрас.

Часы пищат чаще.

Его голос звучит низко и ровно, но я чувствую скрытую в нем срочность, когда он приказывает:

— Достань нож из моего переднего левого кармана.

Я расширяю глаза, глядя на его лицо.

— Сейчас, Джей.

Я провожу дрожащими пальцами по его джинсам и ныряю в карман. Нож ощущается как выпуклость, я хватаю его и тяну, пока он не оказывается у меня в руках. В лунном свете я вижу лишь замысловатую резьбу на рукоятке. Лезвие скрыто толстым коричневым чехлом.

Финн смотрит вниз, его рот — тонкая полоска угрозы.

— Когда я уйду, встань и иди в ванную. Если кто-то войдет…

— Ты хочешь, чтобы я зарезала их? — я ахаю.

Его суровое выражение не меняется. Финн выпрямляется в полный рост и натягивает одеяло мне до плеч. Аккуратно подоткнув его, он похлопывает мою руку, сжимающую нож под одеялом, и исчезает за дверью.

ФИНН

До того как появилась Джинкс, были папарацци. Взрослые мужчины и женщины, называвшие себя «журналистами», тратили всю свою карьеру, пытаясь ослепить меня и моих братьев вспышками камер.

Будучи приемным сыном величайшей музыкальной иконы мира, я никогда не принадлежал самому себе. Мир хотел глазеть на нашу частную жизнь, словно мы были животными в зоопарке, тыча в нас пальцами и оценивая. Осуждая. Завидуя.

Мама настаивала, чтобы после школы мы проходили медиа-тренинги, и это включало уроки того, как вести себя при появлении папарацци. У меня эти уроки усваивались лучше всех, и я развил нечто вроде шестого чувства на случай, если за мной следят.

Дверь больничной палаты Джей щелкает, когда я закрываю её за собой. Коридор пуст. Никаких следов шпионов.

Я делаю глубокий вдох, не отпуская ручку двери.

Джей встает, потягивается и прикрывает рот преувеличенно широким зевком. Она кивает мне, я киваю в ответ, ожидая, пока она скроется в ванной.

Хорошая девочка.

Тот, кто шпионит за пределами её палаты, пришел за мной.

Она должна быть в безопасности.

Она обязана быть.

И мне плевать, почему я чувствую это так остро.

Сунув руку в карман, я иду как обычно, направляясь в противоположную сторону. Краем глаза замечаю двух мужчин, которые сворачивают за угол и следуют за мной.

Чего они хотят? Эти ребята двигаются как призраки в ночи. Они не из «Банды Могильного Города». Всё, что я узнал об этой группировке, кричит об их шумности и показной яркости. А эти двое ступают бесшумно.

Новая преступная организация узнала обо мне?

Отлично. Я скучаю по тем временам, когда хвост, от которого я пытался оторваться, был с камерой, а не с пистолетом.

Мимо проходит медсестра на ночном обходе. Она замечает меня и оборачивается. Её рот приоткрывается:

— Вы…

— Тс-с. — Я прикладываю палец к губам.

Она слегка отступает, когда я проношусь мимо неё и врываюсь в ближайшую уборную. Дверь с грохотом захлопывается.

Я открываю кран, и вода с шипением бьет в раковину. Мой взгляд встречается с отражением в зеркале. Сначала я вздрагиваю от собственного лица — глаза-полумесяцы в обрамлении желтеющих синяков, разбитая губа, порезы на щеках. Глаза запали, скулы стали неестественно острыми. Я похож на разрисованный череп для Хэллоуина.

Дверь со скрипом открывается. Входят двое.

Как можно более плавно я беру один из бумажных стаканчиков, предназначенных для пациентов, чтобы полоскать рот. Выдавливаю в него немного мыла и подставляю под кран. Позади себя я чувствую, как мужчины разделяются, обходя меня с двух сторон.

Один кивает другому, и более высокий тянется ко мне. Я разворачиваюсь, пользуясь эффектом неожиданности. Хватаю первого за запястье, выкручиваю под неестественным углом и одновременно выплескиваю воду из стаканчика в лицо второму. Он отшатывается, скребя глаза, которые теперь пекут от мыльной пены.