Всё это заставляет меня скрипеть зубами от нетерпения. У нас нет на это времени. Однако я строчу подписи на книгах, футболках, сумках и чехлах для телефонов. К счастью, это не концерт, а офисное здание, так что никто не осмеливается предложить нам расписаться на бюстгальтерах — то, что мне доводилось делать не раз.

— Назад! Отступите!

Появляется охрана, чтобы дать нам дорогу. Датч, Зейн и я прорываемся через узкий проход, созданный охранниками, и втискиваемся в пустой лифт. Зейн стирает след от помады на пиджаке, его губы кривятся от отвращения:

— Это из-за обручального кольца? Почему девушки стали еще более бешеными, чем раньше?

— Может, наша музыка теперь честнее, чем была, — задумчиво говорит Датч.

— Может, мы просто достигли точки ускорения, — предполагаю я. — Мы играем годами. Тяжелый труд накапливается.

— Да уж… чувствую себя побитым, — Зейн бросает попытки оттереть помаду и снимает пиджак. На мой вопросительный взгляд он объясняет: — Не хочу, чтобы жена увидела это онлайн и подумала, что мне нужна кто-то, кроме нее, — он демонстрирует кольцо. — Берегу себя для брака.

Я закатываю глаза. Датч ухмыляется.

Мы выходим из лифта в чистый, оживленный офис. Окна от пола до потолка открывают потрясающий вид на центр города. Небоскребы тянутся к чистому голубому небу, протыкая небеса.

— Я могу вам помочь? — спрашивает секретарша, вскакивая с места.

Датч проходит мимо, едва взглянув на нее. Зейн делает то же самое. Я иду следом.

— Вы хоть знаете, куда идете? — бормочу я. Маме принадлежит весь этот ряд зданий. Насколько я знаю, никто из них здесь раньше не был — и даже не видел половины основанных ею компаний.

Зейн кивает на дверь в конце коридора:

— Мы ищем этого парня.

Я вглядываюсь в табличку:

Роберт Забанеро.

Датч распахивает дверь, и она ударяется о стену. Невысокий лысеющий мужчина за столом из красного дерева ахает.

— Мистер Забанеро, — Зейн самоуверенно делает шаг вперед. — Мы наконец-то встретились лично. — Он указывает на него. — Кто вы такой? Какого черта вы делаете в моем офисе?

— Мы — сыновья Жаклин Кросс, — спокойно говорю я.

Глаза Забанеро сужаются в узнавании:

— Это вы звонили без остановки?

— А вы — тот, кто водил нас за нос, — Зейн делает шаг вперед, его ноздри раздуваются. — Попробуйте поизбегать нас в реальности.

— Не думаю, что он осмелится, — угрожающе произносит Датч. — Не после того, как мы проделали такой путь.

Забанеро хмурится:

— Вы зря потратили поездку, джентльмены. Как я и мой помощник говорили вам по телефону, Жаклин входит в совет директоров, но не управляет операциями. И она не отчитывается передо мной. Я не знаю, где она.

Датч делает шаг вперед, скрестив руки на груди:

— Мы проверили каждую из маминых компаний. Каждый генеральный директор указывал на то, что перед своим исчезновением она работала именно с вами.

— Это… «близко» — неправильный термин, — Забанеро кашляет. — Ваша мама — частный инвестор.

— Она была чем-то большим. Ее команда сказала, что она часто бывала в этом офисе, лично контролируя проект.

— Что за проект? — требую я.

— Я не могу юридически разглашать это…

Зейн хлопает ладонями по столу:

— Назови нам чертов проект, или мы не уйдем. Черт возьми, мы не оставим тебя в покое до конца твоей жизни.

Забанеро тяжело сглатывает. Он смотрит на меня, на Датча, на Зейна.

— Если у меня будут неприятности…

Датч рычит:

— Никто не узнает. Просто выкладывай.

— Мы работали над продвинутым ИИ.

— ИИ? — я отступаю.

— Но он стал неконтролируемым, поэтому мы его отключили.

— В смысле, неконтролируемым? — выдавливает Зейн. — Как в научно-фантастических фильмах, где роботы захватывают мир?

— Проблема была не в самом ИИ. Он делал то, для чего мы его запрограммировали. Он самообучался и мог за секунду перемалывать огромные объемы данных. Это было чрезвычайно мощно.

— Тогда зачем отключать? — спрашивает Датч.

— Потому что он стал самоосознанным. Его не устраивали данные, которыми мы его кормили. Он хотел большего и не всегда спрашивал разрешения, прежде чем начинал рыться в личной информации.

Зейна передергивает:

— Хотите сказать, робот обрел разум?

— Это не робот. Это алгоритм. У него нет тела. Но… да. Мы пытались понять почему. Но потом пришла Жаклин с командой. Она закрыла весь проект и забрала ключевых программистов. С тех пор о них никто ничего не слышал.

— Почему вы ее не остановили?

— Думаете, я не пытался? — шипит Забанеро. — Ей принадлежит шестьдесят процентов компании. У меня нет никакой власти.

— Где проект? — требует Датч.

— У нас нет доступа.

— Кто-то должен был сохранить хоть кусок, — рычит Зейн. — Такое ПО не могло отключиться полностью.

Забанеро вздыхает:

— Вы не понимаете. У нас нет доступа.

Я смотрю на пот на его лбу и нахмуренные брови.

— ИИ заблокировал вас.

— Он не хочет, чтобы его нашли, — Забанеро расстегивает верхнюю пуговицу рубашки. — Вы понимаете, что это значит? Где-то там существует неконтролируемый алгоритм, который собирает информацию о чем-то или о ком-то. Я не могу спать по ночам, гадая, что он планирует. Он может нацелиться на любого из программистов, кто над ним работал. Он может нацелиться на президента.

— Какого черта нужно ИИ? — Зейн вертит барабанные палочки, выдавая свое беспокойство.

Датч бросает на меня взгляд:

— На кого может нацелиться ИИ?

Что-то болезненное застревает у меня в груди, и я чувствую, что мы вот-вот получим ответ на этот вопрос худшим из возможных способов.

ДЖЕЙ

Доктор Кенджи занят на экстренной операции, но всё равно отправляет меня на повторные анализы. Мартина прилипла ко мне, как банный лист, пока я передвигаюсь по больнице. После МРТ и двух эхо-сканирований новая медсестра — не Бэйли — берет у меня столько крови, что хватило бы на армию зомби.

— Воспользуйтесь инвалидным креслом, — советует один из врачей, когда я, прихрамывая, вхожу в его кабинет после анализов.

— Я могу идти сама.

— Не упрямьтесь, Джей, — он складывает руки. — Доктор Кенджи очень обеспокоен вашим состоянием. Если он узнает, что вы упали в обморок под моим присмотром…

— Я ему не скажу, если вы не скажете, — я улыбаюсь и подмигиваю.

Как только я выхожу из кабинета, моя маска спадает, и я сгибаюсь пополам. Острая боль в груди, которая мучает меня последнее время, вернулась, и она не проходит так быстро, как обычно. Я могла бы сказать об этом доктору Кенджи, но тогда придется признаться, когда именно эта боль началась. А это значит, мне придется рассказать ему о таблетках.

Мартина подставляет локоть:

— Вы выглядите неважно.

— У меня обычно так после анализов, — бормочу я, растирая грудь.

— Это всё, что вас беспокоит?

Я бросаю на нее вопросительный взгляд.

— Может быть, вы расстроены тем, что Финн уехал, не попрощавшись?

Моя челюсть отвисает:

— Что?

— Он звонил весь день, узнавал, как вы. Вы у него из головы не выходите, даже когда он далеко.