Шатаясь, я подошёл к напольному зеркалу, такому же помпезному, как и вся комната.
— Ядрена вошь!
Из зеркала на меня смотрела женщина. Вернее, девушка. Совсем юная, лет восемнадцати, в длинной белой ночнушке с кружевным воротником. Глаза большущие, светло-голубые, лицо премиленькое, волосы цвета зрелой пшеницы. Красивая, но болезненная. И почему-то делает всё то же, что и я: хмурится, скалится и показывает язык, синхронно передразнивая меня.
Или же…
— Вы что, из меня бабу сделали?! — заорал я, хватаясь за голову.
Увы, девушка в отражении тоже в панике схватилась за голову. Да как так-то?!
От моего крика тетка вздрогнула и завалилась на постель, прижав ладонь к кружевному лифу цветастого платья. У них тут что, больница-маскарад?
— Господи, помилуй… — прошептала она, а затем перекрестилась.
— Да уж, помилуй, — пробормотал я, глядя на себя в зеркало.
Медленно ощупал выпирающую грудь, затем точеную талию, бедра…
Сознание словно молнией резануло. Схватившись за подол, я задрал его вверх и принялся ощупывать промежность.
Столько матерных слов я не выдавал с тех пор, как пару лет назад поехал за товаром в Мурманск, где нарвался на банду цыган. Я был один, а их было тринадцать. Чёртова цыганская дюжина. Тогда мои сильные ноги спасли мою шкуру…
Закончив ругаться, я повернулся к валяющейся на постели полуобморочной и, все еще держа подол задранным, заорал:
— Где???
— Ч-ч-что? — заикаясь, пролепетала женщина.
— Моё добро! Вы вместе с бубенцами мне и банан отхреначили?!
— Б-банан?
Закатив глаза к потолку, я чётко назвал то, что искал. Без всяких экивоков. Прямо, по делу и как оно есть. Своими словами короче.
Глаза у тётки еще больше вытаращились и стали похожи на шарики от пинг-понга.
— Дора, милая, что с тобой? Это ведь не ты, да? — в ужасе прошептала женщина. — Ты не моя девочка. Ты — демон?..
— Да пошла ты! — в сердцах бросил я и уверенно зашагал к двери, которую открыл с ноги.
Пробежал босиком по коридору, вдоль стен которого горели свечи в серебряных канделябрах, сбежал по лестнице вниз и вылетел из этого пошлого заведения на свежий воздух.
Лучи полуденного солнца мазнули по лицу приятной теплотой. Вокруг меня простирался зелёный сад, вдоль которого тянулась аккуратная дорожка к кованным воротам.
— Это что ещё за Петергоф? — пробормотал я, оглядываясь.
Перевел взгляд на свою щуплую ладонь и, словив легкий приступ надежды, с силой ущипнул нежную кожу.
Было больно. На том месте, что я изрядно щипал, даже остался красный след.
— Значит, не сон, — разочарованно пробормотал я, плюхнувшись на землю и широко раздвинув ноги. — Да что это за нафиг? Сколько я тут пролежал, что они сделали из меня полноценную девчонку?! Как такое вообще возможно?
— Мадемуазель, вам нужна помощь?
Я поднял голову и увидел возвышающегося надо мной дедка. Седенький, сгорбленный, с корзинкой садовых инструментов в руке.
— Нужна, дед. Капец как нужна!
Немного удивившись моей речи, дедок спросил:
— Чем я могу вам помочь?
Я задрал подол ночнушки, обнажая белоснежные панталоны. Указав на свою промежность, сказал:
— Найди мое хозяйство! Или хотя бы того, кто искалечил меня! Кто эти черти, что лишили меня самого дорогого — моих *непечатное выражение нехорошего содержания* и моего *тоже непечатное выражение весьма вульгарного содержания*?! Эти твари мне даже цвет глаз поменяли! И размер ноги! И рост... Ах ты ж, *снова непечатное выражение ну очень дурного содержания*. Слышь, дед? На фига всё это, а?!
Глаза дедка стали точно такими же, как у той тётки — круглыми-круглыми.
— Мадемуазель Дора, что с вами? — ахнул он.
Тяжело вздохнув, я поднялся на свои две палки, которые с трудом можно было назвать ногами, отряхнул подол ночнушки, к которому уже успела прилипнуть дорожная пыль, и устало сказал:
— Дед, слушай: я — мужик. Всегда был мужиком, понимаешь? Потом получил из-за бабы в живот ножом, очнулся и… и стал бабой! Абсурд, согласен. Думал, сон, но ничего подобного! Больно мне, дед, понимаешь? — Вытянув перед его носом руку, я снова ущипнул себя.
Дед вконец ошалел от моего короткого монолога. Уронил корзину с инструментами и начал быстро креститься, бормоча что-то себе под нос.
Ну вот, и этот туда же. Это что, не только клиника, но еще и секта?
— Ох, моя бедная сестренка! — ручейком прозвенел женский голосок позади меня. На плечо легла лёгкая и изящная ладошка.
Я обернулся и встретился взглядом с глазами цвета пыли. Хотя нет, цвета золы.
— Не обращайте на нее внимание, месье Дюбуа, — проворковала девушка. Она тоже была блондинкой, но гораздо миниатюрнее и походила на куколку. Улыбалась так мило, что растаяло бы любое ледяное сердце, вот только глаза ее были будто от другого человека — мрачные, неприветливые, грязные. — Моя сестра больна разумом. Мачеха хочет послать за священником, полагая, что в Доре сидит злой дух, но я уверена, что она, бедняжка, сошла с ума. Думаю, отцу надо вызывать духовного доктора, чтобы он забрал ее в Сальпетриер.
Рассматривая странную девушку в одежде горничной, я принялся работать мозгами — слово «Сальпетриер» показалось мне знакомым. Где же я его слышал?
— Не трогай мою дочь!
Явление второе: те же и тетка, которую я увидел, когда очнулся.
Девушка повернула голову к тётке, но руки с моего плеча не убрала.
— Матушка, я хотела помочь Доре, — пролепетала девушка. Голос у нее был виноватый, но взгляд — уверенный и даже дерзкий. — Она сидела на земле и несла нелепицу.
Женщина тут же переменилась в лице. Тревога исчезла, уступив место чему-то другому, непонятному мне. Страху? Перед этой соплячкой? Да быть не может.
— Позовите батюшку, пожалуйста, — продолжила девушка. — Надо вернуть Дору в ее кровать, а вдвоем мы, боюсь, не справимся. Она буйная.
Тетка перевела взгляд на дедка, который, тварь такая, тут же закивал, подтверждая слова девчонки.
— Мадемуазель Доротея больна головой, она говорила ужасные слова, которые девушка ее возраста не должна знать.
Я не удержался от смешка. Ох, дед, слышал бы ты, как ругается Ирэн. Любой сапожник и алконавт обзавидовался бы.
Своим смешком я невольно привлек к себе три пары глаз. Очень неприятно смотрящих глаз.
И в этот самый миг я вспомнил, что такое Сальпетриер. Это, черт возьми, женская психушка!
Я нервно и шумно сглотнул.
Так, Костя, тут происходит какой-то дурдом. И, чтобы не попасть в настоящий дурдом, надо подыграть. А потом уже подумать, как отсюда выбраться. И что вообще делать дальше.
— Ой, сестрёнка! — проворковал я, глядя на девчонку рядом со мной. — Что случилось? Почему я оказалась здесь, да еще и в одной ночной сорочке?
Я обнял себя руками и изобразил стеснение. Даже жалобно похлопал глазками, как это делала Ирэн, когда что-то у меня выпрашивала.
Красивый ротик девчонки медленно приоткрылся от удивления.
— Дочка! — первой нашлась тетка. И с чего она вообще звала меня дочкой, а эта странная прислужка — сестрой? Ну точно секта какая-то, и дурдом в придачу.
— Ма-атушка, — протянул я слишком уж наиграно-радостно. Но тетка этого не поняла и крепко прижала меня к себе.
Девчонка отшатнулась от нас и скривила губки.
— Милая моя, ты стала собой! Счастье-то какое!
Ага, сча-а-астье!..
— Значит, мне не посылать за доктором Шульманом? — раздался хриплый мужской голос.
У входа в дом стоял мужчина лет шестидесяти, с наполовину седыми волосами, собранными в низкий, и пышными бакенбардами, полностью седыми. Одет он был под стать всем остальным — так, словно собрался на бал-маскарад.
Помахав письмом в руке, мужчина спустился по лестнице. К нему тут же подбежала девчонка и залепетала:
— Доре все же нужна помощь, папа́! Она несёт всякий бред. Я так волнуюсь за нее.
— Доротея в полном порядке, — громко произнесла тетка, продолжая прижимать меня к себе. — Да, она вела себя странно после того, как пришла в себя, но ведь она отравилась и лежала без сознания трое суток! Не мудрено, что у девочки ненадолго помутилось сознание.
