— Минуту, мисс! — моментально отозвался ей грудной немолодой голос, и со стороны кухни зашуршали мелкие шажочки.

Габи приподняла подол, отстегнула промокшие чулки и стянула их с бедер, и вскоре те грустно повисли на спинке дивана. С удовольствием размяв пальцы ног после тесных туфель, она скользнула взглядом по оставленной на круглом стеклянном журнальном столике свежей «Дэйли Миррор». Заголовок первой полосы, конечно, касался прогнозов относительно грядущих выборов, а черно-белый снимок запечатлел блистательную Элен Паттерс, жмущую руку королеве Елизавете — старый кадр со дня, когда ей вручали очередную медаль.

«Займет ли «Крылатая Элен» кресло в парламенте — мнение экспертов на стр.5».

Габи сузила глаза и уже было потянулась к газете, но тут с кухни засеменила Нора, и пришлось спешно набрасывать на лицо скучающее выражение. Мягкие руки домработницы поставили прямо поверх снимка чашку дымящегося какао, после чего она выпрямилась и разгладила белый передник.

— Что-то еще, мисс?

— Ты моя спасительница, — сверкнув быстрой улыбкой в адрес пожилой прислуги, будто вросшей уже в стены этого дома, Габи села и потянулась к чашке. — Мне никто не звонил?

— Мелани Трентон — один раз, — начала традиционный отчет Нора. — Дважды звонил сэр Кэйн, его звонок я перевела на мисс Элен.

Габи сморщила курносый нос, но тут же скрыла эмоции за глотком какао. Сэр Сидни Кэйн был главой Лондонской школы экономики и политических наук, где младшей Паттерс надлежало смиренно слушать лекции по экономике и праву. Похоже, старый пройдоха снова пытался вытащить из кармана Элен щедрое пожертвование. В прошлый раз он прикрывался покупкой формы для соревнований по большому теннису, на которых Габи уже не первый год отстаивала честь школы. И какого черта ему надо в летние каникулы?

— …И мистер Фолтен звонил раз десять, не меньше, а пополудни от него пришел курьер с огромной корзиной цветов — их я поставила в вашей спальне, — на одном духу выпалила Нора.

Габи подняла на нее страдальческий взгляд: уж тут ничего изображать было не нужно.

— Серьезно? Черт побери, когда этот ублюдок уже угомонится…

— Придержи язык, Габриэлла: выражаешься, как деревенская хабалка, — раздался со стороны лестницы строгий властный голос и дополнился уверенным стуком каблуков по ступеням. — Между прочим, Чарли Фолтен — мой давний деловой партнер, так что не смей оскорблять его наследника.

— Не учите меня жить, маман: лучше помогите материально, — насмешливо парировала Габи, глядя на то, как Элен спускалась в гостиную.

Нарочито расслабленно откинувшись на спинку дивана с чашкой в руках, она следила за каждым шагом матери, каждой морщинкой на ее лице, будто притаившаяся в водорослях рыбка, ждущая, пока мимо проплывет акула. Нора трусливо сбежала обратно на кухню, и теперь слишком большая площадь комнаты прокладывала еще более ощутимый барьер между матерью и дочерью. В отличие от слегка промокшей Габриэллы с покрасневшими от холода ногами и всклокоченными волосами, старшая Паттерс выглядела безукоризненно в своем излюбленном твидовом костюме и с черничной помадой на губах. Она грациозно проплыла мимо напольных часов и бюста Аполлона на высокой подставке, остановилась возле кресла и осуждающе посмотрела на брошенную как попало сумочку, из которой вывалились пудреница и помада.

— Полагаю, спрашивать, где и с кем ты гуляешь допоздна, бесполезно, — устало вздохнула Элен. — И напоминать, чтобы ты прекратила общаться с газетчиками, тоже.

Она многозначительно кивнула на «Дэйли Миррор», и Габи скорчила самую непонимающую мордашку из всех доступных ее актерским данным.

— Ты о чем? — захлопала она густо накрашенными ресницами.

— Не строй из себя дуру, детка, тебе не идет, — поморщившись, Элен устроилась на кресле напротив дивана, сложив ногу на ногу. — На странице пять эти псы со смаком обсасывают факт, что советский атташе ночевал в моем доме. И ссылаются на достоверный источник.

— Почему ты решила, что это я им сказала? — продолжила гнуть свою линию Габи, но уголков губ упрямо касалась торжествующая улыбка.

Нейт — гений. Она всегда это знала. А он знал, как именно ударить по предвыборной кампании Гарпии побольнее. Дух Карибского кризиса еще не остыл в воздухе, холодная война США и Советов в разгаре, и пособничество им со стороны главы «Эйлайн механикал» — потенциально жуткий скандал. Жаль, доказательств никаких.

— Потому что только у тебя хватило бы наглости и дурости дать репортерам этот крючок! — Элен слегка повысила голос, и у Габи пробежали мурашки по позвонкам. Она опасливо вжалась в спинку дивана, чашка с какао задрожала в руках. — Тебе ли не знать, что посол приходил ко мне лишь на утренний чай, а не «вышел с первыми лучами солнца с довольным лицом», как это цитируют с твоей подачи репортеры!

— Откуда мне было знать, спала ли ты с ним или только собираешься? — не стала больше юлить Габи.

Элен устало прикрыла веки, но чувствовалось, что это самообладание ей стоило дорого.

— Что ж, раз ты позволяешь себе домыслы и вмешательство в мою постель, то и я сама отправила открытку Лиаму Фолтену с благодарностью за цветы.

— Что?! — Габи так резко дернулась, что едва не выплеснула на грудь остатки какао и спешно отставила чашку на столик. — Какого дьявола, Элен?! Ты вообще в курсе, что этот придурок меня лапал?!

— Пофлиртовала бы с наследником важного человека, не рассыпалась бы, — сквозь зубы процедила Элен, нисколько не впечатлившись возмущению дочери. — И когда ты уже начнешь называть меня матерью?

— Не дождешься, — в тон ей прошипела Габи и нервно покрутила маленькое золотое колечко с тонким плетеным узором на мизинце левой руки: этот жест давно стал успокаивающей привычкой, но сейчас не помог выровнять дыхание.

Называть ее матерью? Вот уж бред! Кого, девчонку, которая в семнадцать умудрилась зачать ребенка в каком-то блиндаже? Нет, имя отца Габриэлла знала, а его красивые снимки украшали каминную полочку и стол в хозяйском кабинете. Летчик первого истребителя, который перегнала на фронт Элен и написала на нем свою полевую почту, что быстро переросло в роман, беременность… и месть за тот самый сбитый самолет, ставший пилоту гробом.

Может быть, после войны, удовлетворив свою жажду мщения за погибшую любовь, Элен целиком посвятила себя воспитанию ребенка? Как бы не так! Дальше был бизнес, деловые ужины, галантные мужчины, медали, командировки, съемки в рекламе, испытания новых моделей — все, что угодно, кроме дочери, сброшенной сначала на бабушку, а после ее кончины на хоровод сменяющихся нянек. Наличие Габриэллы в принципе плохо влияло на образ непорочного ангела, коим Элен в первые годы после войны активно пользовалась. Пока в него верил хоть кто-то, не съеденный этой акулой заживо. Малышкой Габи привыкла называть мать строго по имени, не выдавая истинного статуса внебрачного ребенка, и теперь, когда о ней давно уже пронюхали все СМИ, привычку было не искоренить.

Она никогда не была нужна хоть кому-то в этом мире просто так, за сам факт своего существования, а не ради выгоды или попыток залезть через ее нижнее белье в мамин бизнес.

— Я устала, Габриэлла, — вдруг выдала Элен, со спокойствием удава воспринимая тихое бешенство дочери. — Устала от твоих выходок, твоего копошения в сомнительных кругах, которые ты зовешь студенческим братством… Даже сэра Кейна беспокоят эти сборища, он только сегодня выдал мне новую порцию своих опасений. Но мы с тобой обе знаем, что это все твои детские способы обратить на себя мое внимание… какая же ты жалкая в этих попытках! Взрослей. Я в свои восемнадцать не сплетничала о своей матери с репортерами, а защищала страну!

— Ну а мне, к счастью, нет нужды прыгать в самолет и убивать людей, — очаровательно улыбнулась Габи во все тридцать два. — Так что я могу делать все, что захочу. А если попробуешь мне запрещать, я выйду из дома нагишом и дойду пешком до самого Вестминстера — посмотрим, что на это скажут твои избиратели! Еще и захвачу с собой все наше студенческое братство!