— Знаю. Не знаю лишь, что среди трущоб и мигрантов делать молодой леди в такой час.

Он тяжело вздохнул, видимо, осознав, что выбора особо нет. Расстегнул пиджак и достал из кобуры пистолет. Отточенным движением проверил патроны в магазине, и лицо его при этом мрачнело все сильнее. Темные брови сошлись на переносице, на лбу залегла складка, выдавая глубокую задумчивость. Однако Габи не могла отвести взгляда от его рук, так профессионально проверяющих оружие. Казалось, на них напряглась каждая вена, а сам вид пистолета пугал до дрожи, поселяя сомнения, что план Нейта вообще возможно реализовать: уж слишком этот доберман надрессирован.

Анджей убрал оружие на место, однако застегивать пиджак больше не стал. И до чего же этим развитым плечам шла белая рубашка в сочетании с кобурой…

Габриэлла тряхнула головой, выбрасывая эту неуместную в своей глупости мысль, и отвернулась к окну. Вскоре мини-купер помчал по темнеющим улицам под светом фонарей — через весь город, из благополучного Хэмпстед-Гардена в старый и разбитый район Лондона. Когда-то он строился для среднего класса, однако после немецких бомбардировок мог похвастать только полугнилыми трущобами, где селились сплошные мигранты из Карибского бассейна и Средиземноморья.

«Зато земля дешевая, и полиция практически не заглядывает!» — так бодро объясняла ей выбор места Мел, и тут сложно было поспорить.

Арена на Портеболло-Роуд принадлежала именно ее отцу, бизнесмену Питеру Трентону. И скорее всего, это было то унаследованное имущество, от которого давно пора бы избавиться, но все недосуг. Да, во времена, когда мир еще не сотрясали войны и никто не знал слов «геноцид», «нацизм» и «воздушная тревога», бойцовские арены приносили бешеный доход их владельцам. Кто-то называл их театром боевых искусств, кто-то — загоном для забивания скота. В целом у Габи по рассказам учителей и историческим свидетельствам сложилось мнение, что арена сочетала в себе и то, и другое.

Тогда существовали бои на смерть, куда допускались только рабы. Тренировать, выращивать рабов, способных устроить зрелище из смерти противника — прибыльный бизнес, которым занимались многие лорды. Бойцов называли гладиаторами, как в Древнем Риме, и делали ставки, подобно лошадиным бегам. Смертельные бои в Британии запретил Уинстон Черчилль, как только занял пост премьер-министра, выступив в парламенте с легендарной речью: с уничтожением британцев прекрасно справляются нацисты, а мы им только помогаем, устраивая подобные античеловеческие представления.

И он был прав: народная и свойственная человеку жажда крови надолго обратилась в иную сторону, арены большей частью закрылись и разорились, и само рабство стало сходить на нет как явление. К тому же в самые тяжелые годы войны был принят закон, по которому любой раб мог освободиться и сам прервать свой контракт несмотря на его условия, если придет добровольцем на фронт, а женщины могли уйти в санитарки. И этим воспользовались тысячи рабов, раз и навсегда покончив с ошейниками.

Габи так и не могла понять, почему после войны не был сделан последний шаг, не отменен сам закон, разрешающий рабский контракт. Судя по всему, в разрушенной стране и так было, чем заняться, а актуальность проблема потеряла. Сейчас рабов встретить можно редко, и в основном в преступных схемах или в совсем бедственно-безвыходном положении. Никаких рынков для этого в стране не осталось, хотя поговаривали, что в некоторых штатах Америки продолжали устраивать гладиаторские поединки.

На Портобелло-Роуд, разумеется, ничего подобного быть не могло. Все, чем стала местная арена — ринг для боев без правил. Хотя нет, одно правило было: никакого оружия. Выходили на бой исключительно добровольцы из собравшейся толпы, которым надо было выпустить пар или подзаработать. Зрители по-прежнему делали ставки, но на нокауте или признании поражения все заканчивалось, как и в случае серьезной травмы вроде перелома. Естественно, про бешеные доходы тут никто и не заикался, а мистер Трентон держал всего пару человек персонала и то, больше из дани уважения покойному отцу, который так долго это место выкупал и развивал. Бедняга же не знал, что очень скоро мир рухнет в адскую бездну.

Зато, используя статус дочери владельца, Мелани смогла дать подполью невообразимо важную вещь: место, где их никто не найдет.

Всю дорогу Анджей молчал, как и обычно, однако в салоне чувствовалось сгущающееся напряжение. Габи ерзала на сиденье, ладошки потели от волнения и в предвкушении встречи с Нейтом. Доберман же казался напряженным, будто ощетинившийся зверь в ожидании нападения.

Чем плох был план: никто из причастных к нему не мог предположить, как он себя поведет. Что ж, главное, вовремя отобрать у него пушку и сыграть свою роль на максимум.

Машина остановилась у кованого забора, за которым простиралась пустующая площадь и навесы павильонов продуктового рынка. По ним уже крапал крупными каплями дождь. Без лишних слов Анджей вытащил из-под своего сиденья складной зонт и вышел на парковку. Габи воспользовалась секундным уединением, чтобы вдохнуть поглубже, после чего сама открыла дверцу. Над ее головой тут же раскрылся прозрачный купол зонта.

— Я сама, спасибо, — буркнула она, забрав у Анджея изогнутую ручку. — Иди поближе, меньше промокнешь.

— Может быть, уже уточним, куда направляемся?

— Увидишь.

Габи улыбнулась ему, что он вряд ли особо различил под тусклым светом всего двух фонарей на всю парковку. Она уверенно пошла прямо через проезжую часть, абсолютно притихшую без машин — только парочка мелькнула на краю стоянки, и можно было без труда предположить, чьи они. Воздух наполнил аромат мокрого асфальта, смешанный с лимоном и немного с терпким табачным дымом, который вряд ли было возможно выветрить из Ноттинг-Хилла.

Туфли-лодочки шлепали по собирающимся лужам, и за ними эхом отзывались мужские твердые шаги. Спустя пару минут Габриэлла привычно обогнула неприметное с дороги одноэтажное старое здание с неуклюжей грибообразной крышей и уверенно толкнула расшатанную двустворчатую деревянную дверь. За ней их ждал небольшой тамбур, а впереди уже горел яркий свет и слышались громкие голоса и крики толпы.

— До последнего надеялся, что нам не сюда, — вдруг вздохнул Анджей за ее спиной. — Арена?

— Бывал здесь? — Габи сложила зонт и в потрясении обернулась: не переставая хмуриться, он стряхивал с плеча капли дождя.

Затем провел пятерней по волосам, пытаясь избавиться от воды и в них, и у нее на секунду перехватило дыхание. Тонкие дорожки влаги катились по его щекам к четким линиям скул, стальные глаза сверкали еще более настороженно, чем раньше, а будничный жест приковал внимание к чуть потемневшим из привычного практического белого цвета прядям между его пальцами.

На долю секунды картинка смазалась, и Габи до ужаса ярко представилось, как он мог бы выглядеть без лишних тряпок на теле — в душе по утрам. Как вода катилась бы не к шее, а дальше, ниже, подчеркивая каждую мышцу и…

— Бывал, — как ни в чем ни бывало и словно не заметив ее ступора отозвался Анджей. — Вытаскивал пару раз надравшихся сослуживцев, которые тут спускают половину жалованья на ставки.

— Ну, значит, дорогу знаешь! — бодро прозвенела Габи, проигнорировав такое четкое осуждение в его тоне. — Вперед, доберман!

С каждым новым шагом воздух становился густым, как суп — смесь табачного дыма, пота и дешевого одеколона забивалась в легкие. Тамбур остался позади, и Габи открылся вид на просторное помещение с высоким купольным потолком, с которого свисали яркие желтые лампы. Царил нескончаемый гул голосов, подбадривающие выкрики, звуки ударов из самого центра, куда еще надо добраться.

По периметру были набиты уровневые деревянные лавки, где отсиживались случайные гости или просто ханжи в ладных пиджаках, считающие для себя недостойным участвовать в вакханалии. Наверняка Анджей ожидал, что Габи направится именно туда, где более безопасно и спокойно, но она смело нырнула прямо в гущу толпы.