Мне казалось, что грудная клетка сдавливает легкие, пока я ждал ответа. Ее глаза были прикованы к моим, будто она искала в них что-то. Она глубоко вдохнула, и в мгновение ока ее губы снова оказались на моих. Я выдохнул, отвечая на объятия. Она застонала мне в губы — это был самый прекрасный звук из когда-либо созданных.

Мой рот прокладывал дорожку из поцелуев от ее губ к подбородку, а когда добрался до шеи, она выгнулась назад, открывая мне свободный доступ. Я целовал, посасывал и ласкал ее кожу — на вкус это был сущий рай. Почувствовав, как мой член твердеет, становясь слишком напряженным, я поудобнее устроился под ней, и по ее сдавленному вздоху понял, что она это почувствовала.

Затем, очень медленно, она качнула тазом, прижимаясь к моему, и я пропал. Именно так я и собирался встретить свою смерть.

Когда мои губы добрались до ключицы, я оттянул ворот ее черной футболки, чтобы подобраться к плечу. Сделав это, я поднял взгляд и увидел, что она смотрит на меня с каким-то новым, особым блеском в глазах.

— Всё в порядке? — спросил я.

— Да… да, всё нормально, — ее голос был тихим и легким, и мне этого было мало. — Даже не думай останавливаться, Ворчун.

Смеясь, я перехватил подол футболки, задрав и сняв ее меньше чем за секунду. Мне было плевать, что мы находимся посреди взлетной полосы аэродрома и что кто-нибудь может застать нас в любой момент.

Единственным, что имело значение, была она. Я застонал, когда взгляду открылся темно-красный бюстгальтер. Проклятье. Тот самый, из магазина белья.

Я не думал, что мне когда-нибудь надоест видеть ее такой.

Не сводя глаз с ее лица, я наклонился вперед и стал покрывать кожу медленными, легкими поцелуями от шеи до самой груди, остановившись губами в ложбинке между чашечками. Она прерывисто дышала, запрокинув голову и закрыв глаза. Когда я поднял руку и медленно стянул бюстгальтер вниз, она ахнула. В этот момент я сделал паузу, желая убедиться, что она всё еще согласна. Теперь я двигался медленнее, чем в прошлый раз, потому что это больше не было притворством, и мне было необходимо каждую секунду чувствовать, что она всё еще со мной.

Но стоило пройти мгновению, как она открыла глаза и свирепо посмотрела на меня.

— Я. Сказала. Не. Останавливайся.

Я усмехнулся и взял ее сосок в рот, слегка прикусив, а затем принялся сосать. Она выгнулась еще сильнее и застонала:

— О боже, Мэтт, это так приятно…

Это и правда было так. Я понятия не имел, почему мы так отчаянно сопротивлялись этому, когда всё было настолько правильно. Чувствуя, как член пульсирует, упираясь в неё, я переключился на другую грудь, наслаждаясь ею. Это был рай. Ничто не могло быть лучше этого. Ну, разве что если бы мы разделись полностью.

Издав еще один стон, Адди обхватила мою челюсть и снова притянула мой рот к своему. Она целовала меня с такой страстью, о существовании которой я и не подозревал, терзая меня своим языком и одновременно прижимаясь к моему паху, создавая упоительное трение. Я вцепился в шелковистые пряди ее волос и слегка потянул за них, заставляя ее грудь еще плотнее прижаться к моей.

Единственными звуками внутри самолета были наши стоны и приглушенные вздохи, пока внезапно в моем переднем кармане не зазвонил телефон. Мы оба вздрогнули, на секунду отстранившись друг от друга, но я тут же подался вперед, чтобы снова прильнуть к ее губам. Она была для меня роскошным пиршеством, а я был изголодавшимся человеком. Я позволил телефону звонить, еще плотнее прижимая таз Адди к своему и сжимая ее ягодицы.

Но когда телефон зазвонил во второй раз меньше чем за минуту, я прервал поцелуй. Закрыв глаза, я со вздохом прижался лбом к ее лбу.

— Проклятье, я не хочу останавливаться, но мне нужно ответить. Это может быть важно.

Она кивнула, сглотнув.

— Да, конечно.

Ее грудь часто вздымалась и опускалась прямо над моей, пока я тянулся за телефоном. Моё сердце билось неровно, но оно и вовсе замерло, когда я увидел на экране имя Доры. Дора никогда мне не звонила.

— Алло? — я откашлялся, услышав, как хрипло прозвучал мой голос.

— Маттиас, тебе нужно вернуться. Дело в твоей маме.

Мой пульс из быстрого превратился в по-настоящему безумный.

— Что случилось?

Брови Адди сошлись на переносице, когда она всмотрелась в моё лицо — на нем, должно быть, отразились все оттенки паники.

— Ей трудно дышать. Я вызвала врача. Он должен скоро быть здесь.

— Я уже еду.

Я всегда задавалась вопросом, как именно я умру.

Я говорю это не для того, чтобы напугать вас или заставить снова переживать мою смерть. Это просто факт, который сопровождал меня всю жизнь.

Когда я была маленькой девочкой, я думала, что мы сами выбираем, как нам уйти. Поэтому я говорила себе, что хотела бы умереть в огромном дворце из сладостей и шоколада, где я могла бы отойти в мир иной с полным животом, в окружении вещей, которые любила больше всего на свете.

По мере взросления я поняла, что мои детские мечты были довольно наивными. Я стала реалисткой. Я знала, что невозможно контролировать то, когда, где или как я уйду. Я могла умереть через минуту или через восемьдесят лет. Варианты того, как это случится, казались бесконечными, хотя я и представить себе не могла, что именно заберет меня шесть десятилетий спустя.

Теперь я понимаю, что стала сочетанием обеих версий себя. Если подумать, желание умереть в окружении всего, что я любила в этом мире, не было таким уж наивным. Мое предсмертное желание не сильно изменилось. Разница лишь в том, что теперь я предпочла бы, чтобы этим дворцом был мой дом с видом на океан, а сладости заменили люди, которых я люблю. И все же я знаю, что не могу контролировать свою смерть — по крайней мере, не полностью. Моя болезнь сделает это за меня.

Но я не боюсь. Я знаю: когда придет мой час, я уйду с миром.

Поэтому, когда вы будете читать это, знайте — я ушла с улыбкой на лице и воспоминаниями о времени, проведенном с вами, запечатленными в моем сердце.

С любовью,

Хелен

Маттиас

При всем желании я не смог бы сказать, сколько времени заняла дорога домой. Мысли путались, и я не мог сосредоточиться ни на чем, кроме того, что машине впереди меня нужно ехать быстрее.

Мы с Адди не проронили ни слова. Как только я повесил трубку, она надела футболку, и мы поспешили к "Ауди", не обсуждая случившееся. Не думаю, что у меня нашлись бы силы разбираться, что наш поцелуй значил для нас двоих. Единственное, о чем я мог думать — это Хелен.

В какой-то момент, пока я гнал по шоссе, Адди положила руку мне на бедро и слегка сжала его. Я позволил себе глубоко выдохнуть — впервые с тех пор, как раздался звонок Доры. Возможно, я и был в панике, но, по крайней мере, я был в этом не один. Руки Адди дрожали так же сильно, как и мои.

Едва я припарковал машину у дома, мы с Адди выскочили и поспешили внутрь. С первым же шагом в дом я понял: что-то не так. Казалось, воздух сгустился от мрака, который я редко когда чувствовал прежде. Этот дом всегда был для меня тихой гаванью. Здесь я когда-то учился играть на пианино и запускал в саду воздушных змеев под одобрительные возгласы матери, когда их подхватывал ветер. Теперь же всё здесь казалось каким угодно, только не безопасным. Это была неизвестность, и я ненавидел ее всей душой.

Мы прошли в комнату матери и застали ее в медицинской кровати; Дора и доктор Суэйнсон были рядом с ней. Хелен издала звук, который я никогда не забуду — хриплый стон, сопровождавший каждый вдох, будто каждый из них давался ей с огромным трудом.

Как она могла дойти до такого состояния всего за несколько часов?

Доктор Суэйнсон наклонился вперед, приложив стетоскоп к груди Хелен. Я пытался расшифровать выражение его лица, но невозможно было понять, что на нем отражалось — тревога или облегчение. Закончив осмотр, он выпрямился и провел рукой по своим редким седым волосам. Доктор Суэйнсон был нашим семейным врачом столько, сколько я себя помнил, и с тех пор как Хелен заболела, мы стали видеться с ним гораздо чаще.