— С какой стати ты выставляешь ее за дверь?

С какой стати мне этого не делать? Девчонка выглядит так, будто пришла сюда прямиком из постели. Я серьезно, какой профессионал явится на собеседование — серьезное собеседование — неряхой, да еще и не позвонив предварительно? К тому же у нас были отличные кандидаты до неё. Нет никакого смысла держать ее здесь, давать ей рассказывать о себе только для того, чтобы потом все равно отказать. Это была бы лишь пустая трата времени.

Но, черт возьми, в тот момент, когда я сказал ей, что она может уходить, я ощутил щемящую боль в груди. Она была красива. Та самая потрясающая женщина, от которой отвисает челюсть, даже если на ней испачканная футболка и старая пара леггинсов.

Когда я открыл дверь, слова меня покинули. Ее кожа казалась такой мягкой, что у меня возникло странное желание ее коснуться. У неё были веснушки — на носу, щеках и даже на подбородке. Губы были пухлые, нижняя чуть полнее верхней, и когда она облизывала их от нервозности, я почувствовал это прямо внизу живота. Видеть, как большие карие глаза скользят по мне, безусловно, поднимало моё самомнение. Ее щеки порозовели, когда наши взгляды встретились. Может быть, она испытывала то же притяжение, что и я?

Но это не имело значения — я никак не мог дать ей эту работу. Мне приходилось несколько раз напоминать себе, что это собеседование для моей матери, а не для меня. И поэтому я принял правильное решение. Для Хелен. Ей нужен был кто-то надежный. Знающий. Профессиональный. А не какая-то юная девушка, которая не сможет оказать должный уход, какой бы красивой она ни была.

Хелен подкатила свое кресло ближе к стеклянной двери патио, выходящей на темный, как смоль, океан, вырывая меня из размышлений.

— Я хочу, чтобы ты позвонил ей и пригласил на работу. — Она, может, и не могла скрестить руки на груди, но по тому, как она смотрела на меня, было ясно: она настроена серьезнее некуда.

Она с ума сошла?

— Я категорически не собираюсь этого делать. У нас было множество идеальных кандидатов на эту должность. Кандидатов с опытом.

Её брови сошлись на переносице.

— Откуда тебе знать о ее опыте? Ты даже не дал ей времени поделиться им с нами!

Я вздохнул, чувствуя приближение головной боли. Мне нужен был кофе. И чтобы этот разговор поскорее закончился. Я развернулся и вышел из гостиной на кухню.

— Мне и не нужно было. Я и так знал, что она не сможет ухаживать за тобой так же хорошо, как Диана или Моник.

Она подкатилa кресло ближе, оставив между ним и моими пятками не больше фута.

— Ох, это жестокое замечание, Маттиас. Я ведь не воспитывала тебя, чтобы судить людей по внешности. По крайней мере, я так думала.

Опуская капсулу Nespresso в машинку, я вздохнул.

— Давай, Хелен. Ты знаешь, что я имел в виду не это. Просто… — Я положил руки на столешницу и оперся на неё. — Мне важно, чтобы ты была в надежных руках. В руках профессионала. Прости, если ты думаешь, что это делает меня плохим человеком, но я не отступлю. Ни за что.

— Что ж, я тоже не отступлю. И я решила, что хочу именно ее.

Я резко развернулся на каблуках, сверля ее взглядом.

— И почему же?

Глаза моей матери, возможно, и были цвета льда, но я мог поклясться, что в них полыхало пламя.

— Потому что она — единственный человек, кого мы сегодня видели, который говорил со мной как со взрослым. Кто относился ко мне как к полноценной личности, а не как к пациенту, которого следует жалеть. — Ее брови взметнулись вверх, правая чуть выше левой. — Диана и Моник, которые тебе так приглянулись, чуть ли не кричали мне в уши и разговаривали по слогам, будто я ребенок. Так что да, Аделаида — именно тот человек, которому я хочу доверить заботу о себе.

Я покачал головой.

— Нет.

— Это не твое решение, Маттиас. — Ее лицо слегка смягчилось. — Я знаю, что ты переживаешь за меня после того, что случилось, но проводить свои дни с этим человеком будешь не ты. А я. Так что, честно говоря, мне всё равно, чего хочешь ты. Это моё решение, и я выбираю ее.

Я посмотрел в ее пылающие глаза и не смог сдержать глубокого выдоха, вырвавшегося из груди. Она была права. Я знал, что она права. Мы долго смотрели друг на друга, и, видимо, на моем лице отразилась капитуляция, потому что ее губы тронула самодовольная улыбка. Она была так уверена, что это верное решение.

И если мне придется с этим согласиться, я буду молиться Богу, чтобы она оказалась права.

Аделаида

— Поторопись, Адди, мне очень надо пописать!

Прислонившись бедром к двери, я вслепую шарила одной рукой в сумочке в поисках связки ключей, в то время как в другой руке держала два пакета с продуктами.

— Да-да, Лу, я делаю всё так быстро, как только могу.

Краем глаза я заметила, как мой младший брат переминается с ноги на ногу, на редкость «изящно» зажав пах обеими руками.

— Я долго не продержусь, Адди!

Я закатила глаза, прежде чем нащупать ключи. Перебирая их в руке, пока не нашла нужный, я открыла дверь. Как только появилась возможность, Луи влетел в квартиру, опрокинув неустойчивый пакет с продуктами, который я удерживала бедром, и в результате три яблока покатились по полу и скатились вниз по подъездной лестнице.

Я вздохнула, но промолчала. Он ведь говорил, что ему нужно в туалет, когда я забирала его из школы, но мне пришлось сделать остановку, чтобы купить всё необходимое для ужина, прежде чем сесть на автобус до дома.

Закрыв дверь бедром, я поспешила на кухню, чтобы поставить пакеты рядом со стопкой счетов на столешнице, прежде чем Луи снова успеет в них врезаться.

Я услышала, как смылась вода в туалете — один из “плюсов” жизни в квартире размером с кукольный домик — за секунду до того, как Луи вышел из ванной.

Я смерила его взглядом, когда он направился в сторону кухни.

— Ты руки помыл?

Он развернулся на сто восемьдесят градусов, вернулся в ванную и спустя несколько секунд вышел обратно. Я самодовольно ухмыльнулась и взъерошила его растрепанные волосы цвета молочного шоколада.

— Можешь зайти ко мне в комнату сейчас? Я хочу показать тебе Марию-Антуанетту! Мне ее сегодня Тимоти из школы дал.

Понимала ли я, почему мой младший брат называет свои игрушечные машинки именами исторических личностей XVIII века? Нет. Нравилось ли мне это? Еще как.

— Я с радостью, Лу, но сначала мне нужно приготовить ужин. Обещаю, что приду посмотреть, прежде чем ты ляжешь спать, хорошо?

Он нахмурился, и его круглые карие глаза стали точь-в-точь как у побитого щенка. Мое сердце слегка защемило.

— Как думаешь, папа тоже зайдет посмотреть? Теперь моё сердце не просто защемило. По нему словно прошлись кувалдой и оно разлетелось на тысячи осколков.

— Знаешь, Лу, папа, наверное, устал, у него сегодня был трудный день. — Уголки его губ опустились. — Но я попробую уговорить его зайти попозже, хорошо?

Он кивнул, но той самой улыбки, которую я так любила, я не увидела.

— Давай, обними меня.

Мне не пришлось повторять дважды. Он буквально влетел в мои объятия и сжал меня в своих. Я обняла его в ответ.

— А позже я устрою гонки Томаса Джефферсона против Марии-Антуанетты, и я точно надеpу тебе задницу. — Я ущипнула его за одну ягодицу, от чего он взвизгнул, а потом разразился смехом. Я улыбнулась, слушая мой любимый звук на свете.

Луи развернулся и побежал в свою комнату. Как только он скрылся из виду, я направилась в гостиную, где застала отца, сидящего на бежевом диване-футоне и уставившегося в маленький телевизор перед собой. Он меня не заметил. Его глаза были прикованы к экрану, хотя я готова была поспорить, что он и не смог бы сказать, что именно смотрит, даже если бы от этого зависела его жизнь. Из телевизора даже не доносился звук. Вероятно, он этого и не заметил.

Боже, до чего жалкое зрелище.

Именно поэтому мне нужно было как можно скорее найти работу. Я не могла продолжать надеяться, что он сам выйдет и устроится на работу. Раньше я могла на это рассчитывать. Теперь же он был лишь тенью того человека, которого я знала раньше.