Когда он посмотрел на меня, я понял — хороших новостей не будет.

— У Хелен жар, а легкие полны жидкости. Мы не будем знать наверняка, пока не проведем дополнительные анализы, но я полагаю, что это пневмония.

Я взглянул на Хелен — она пристально наблюдала за нами, и я ждал, что она вот-вот улыбнется мне. Но она не улыбнулась. Снова встретившись взглядом с пронзительными голубыми глазами доктора Суэйнсона, я вскинул брови.

— Значит, вы просто дадите ей антибиотики или что там еще ей нужно, и ей станет лучше, верно?

Он вздохнул, повесил стетоскоп на шею и сделал шаг в мою сторону.

— Все немного сложнее, Маттиас. Тебе лучше присесть, пока мы будем это обсуждать.

— Мне и так хорошо, — отрезал я.

Он посмотрел на меня с тем самым выражением, которое я ненавидел, — будто я был какой-то слабой птицей, нуждающейся в защите.

— Хорошо. Дело в том, что из-за болезни дыхательные мышцы Хелен сильно ослаблены, а это значит, что ей гораздо труднее откашливаться и очищать легкие. Да, есть вероятность, что антибиотики помогут, но также вполне возможно, что ее легкие окажутся слишком слабы, чтобы справиться с этим самостоятельно.

Я сглотнул, чувствуя комок в горле.

— И что же нам тогда делать?

— Ну, всегда остается вариант с интубацией.

Адди сделала шаг ко мне и схватила меня за руку.

— Мэтт, может, присядем где-нибудь в другом месте? Мне нужно кое о чем с тобой поговорить.

Покачав головой, я посмотрел в ее сторону.

— Сейчас не время, Адди. — Ее глаза были полны тревоги, затуманенные невыплаканными слезами. Я не понимал почему. Хелен справится. Она и раньше справлялась с болезнями. Это просто очередное препятствие на нашем пути. Ничего больше.

Хелен откашлялась, приковав к себе три пары глаз.

— Меня н-не будут интубировать, Маттиас.

Я опустился на колени рядом с ней и взял ее за руку.

— Ну, конечно, мы будем надеяться, что до этого не дойдет, но если это потребуется, мы это сделаем. Всё будет хорошо. На моё плечо легла рука — я полагал, что это была Адди.

— Мэтт…

— Ты н-не понимаешь, — продолжила Хелен слабым голосом. — Меня н-не будут интубировать, даже если д-д-до этого дойдет.

Я переводил взгляд с лица Хелен на лицо Адди — оба были полны скорби и сожаления.

— Я не… я не понимаю, — сказал я.

Моя мать грустно мне улыбнулась.

— Я не хочу, чтобы принимались чрезмерные м-меры. Если это м-мое время, то я хочу уйти м-мирно.

Я встал; глаза сузились, а рот то открывался, то закрывался. Этого не могло быть. Горло перехватило, а сердце забарабанило в груди. Обернувшись, я глазами взмолился доктору Суэйнсону.

— Она ведь не может отказаться от этого, верно? Она явно не в своем уме. Если до этого дойдет, я смогу принять это решение за нее. В конце концов, я ее законный опекун. Доктор Суэйнсон откашлялся.

— Эм…

— Мэтт, можем мы просто…

Развернувшись всем телом, я посмотрел в страдающее лицо Адди.

— Нет, мы не можем поговорить! Я сейчас занят. Я тяжело дышал; казалось, мою грудную клетку сдавило тисками.

Хелен выдохнула сквозь сжатые губы — звук был похож на шуршание подошв по гравию, — прежде чем поднять на меня глаза.

— Ты больше не мой законный опекун, Мэтт. Теперь это Адди.

Мои брови сошлись на переносице, и я снова перевел взгляд с одной на другую.

— Что? Я не… я не понимаю.

— Ты больше не можешь п-принимать это решение за меня. Я не х-хочу, чтобы меня интубировали, если до этого дойдет, и Адди проследит, чтобы мои п-п-пожелания уважали.

— Но это невозможно. — Я повернулся к доктору Суэйнсону, чувствуя, как паника овладевает моим телом. — Я ее сын. Я несу за неё юридическую ответственность.

— Не в том случае, если было н-нотариально заверено, что за меня отвечает кто-то другой. Что и б-было с-с-сделано. — Глаза Хелен наполнились слезами. — Мне жаль, Мэтт.

Я уставился на Адди, чьи щеки были мокрыми от слез. Ткнув в неё пальцем, я произнес:

— Ты знала об этом?

— Мэтт, я… я не могла тебе сказать. Я обещала, что не сделаю этого. — Она спрятала лицо в ладонях, ее тело сотрясалось от рыданий. Я сделал шаг назад, не в силах отвести от неё глаз, но в то же время не способный смотреть на неё ни секундой дольше.

— Убирайся.

Она подняла голову.

— Что?

— Маттиас, — заговорила у меня за спиной Хелен, но мне было плевать на то, что она хотела сказать.

Я медленно процедил сквозь зубы, выделяя каждое слово:

— Я сказал: пошла на хрен из моего дома. — Мой голос был низким и жестким. Я едва узнавал его.

— Но, Мэтт…

— ВОН ОТСЮДА!

Она вздрогнула от моего крика, глядя на меня полными боли глазами, но мне было глубоко насрать. Она предала меня. Она позволяла мне говорить с ней, целовать ее, заниматься с ней любовью — и всё это время знала, что позволит моей матери умереть, когда придет время.

С дрожащим подбородком она обвела взглядом нас троих и выбежала из комнаты. Ее рыдания эхом отдавались в коридоре, пока она не покинула дом.

Когда она ушла, комнату заполнила тишина. И, даже если бы я захотел заговорить, мои дрожащие губы не позволили бы этого. Хелен плакала позади меня, но я не обернулся, чтобы утешить ее. Я не мог даже смотреть на неё сейчас.

Посмотрев направо, на доктора Суэйнсона, я сказал:

— Вылечите ее.

И ушел.

Ты был одним из двух людей, которые заботились обо мне больше всех.

Знаешь, как я это поняла?

Потому что я никогда не видела такой боли, какая была написана в твоих глазах, когда ты узнал, что я, скорее всего, умру. И ты даже не представляешь, что со мной сделало зрелище твоих таких глубоких страданий.

С тех пор как мне поставили диагноз, я ненавидела свою болезнь по очень многим причинам. Я больше не могла обнимать, хотя одним из моих способов показать людям, что я их люблю, было прикосновение. Я больше не могла работать, хотя медицина всегда была моей единственной истинной страстью. Я больше не могла выполнять простые задачи, например, принять ванну или сходить в туалет самостоятельно, хотя я всегда так высоко ценила свою свободу и независимость.

Но в тот роковой день я поняла, что всё это было не так уж и ужасно. Потому что ничто не могло сравниться с тем, как ты страдал. В тот момент, когда ситуация обрушилась на тебя, словно приливная волна, я пожалела, что ты любишь меня так сильно. Потому что, если бы это было не так, известие о моей смерти не сломило бы тебя таким образом, что в ответ сломило меня в тысячу раз сильнее.

Я знаю, я говорила тебе, что любовь — самая чудесная вещь в мире, но иногда она кажется скорее проклятием, чем благословением. Я знаю это слишком хорошо.

С любовью,

Хелен

Аделаида

Вдох, выдох. Вдох, выдох. Вдох, выдох.

Это было единственное, что я могла сделать, чтобы не разрыдаться в голос прямо посреди автобуса. Слева от меня женщина лет семидесяти, а может и восьмидесяти, посмотрела на меня и печально улыбнулась. Я попыталась улыбнуться в ответ, но мои губы задрожали, и мне пришлось стиснуть зубы и отвернуться, чтобы сдержать слезы.

Хелен никогда не станет такой. Ей никогда не суждено стать бабушкой, петь колыбельные детям Маттиаса, вязать им шерстяные свитера или забирать их из школы, когда у них заболят животы. Даже если она выкарабкается из этой пневмонии, появятся другие инфекции, возникнут другие проблемы. Только сейчас до меня дошло, что она готовила меня к этому с самого первого дня нашей встречи, но я решила это игнорировать. Если я не знаю — значит, мне не больно. Но теперь я знала, знала по-настоящему, и на секунду я испугалась, что меня стошнит от этой боли в животе.

«Будь сильной», — сказала моя мать на больничной койке; ее щеки впали, а ноги отекли из-за сердца, которое отказалось ей служить. И я была сильной. Я сделала то, о чем она просила. Я пришла в себя, работала и обеспечивала папу и Луи, когда я была им нужна. Я плакала, когда ее опускали в землю, а затем двигалась дальше — не потому, что это было легко, а потому, что так было нужно.