Но стоило признать: возможность узнать, что именно толкнуло его на такой поступок, была слишком заманчивой. Это могло бы помочь мне поставить точку и, надеюсь, заставило бы мое сердце двигаться дальше — вслед за разумом, который уже начал этот путь.

— Ладно, — ответила я прежде, чем успела слишком глубоко задуматься и послать его к черту.

Мы молча дошли до небольшой кофейни за углом, ни разу не взглянув друг на друга. Сделав заказ, мы снова вышли на улицу, чтобы прогуляться вдоль воды, огибавшей ряды магазинчиков.

Отпив немного из своего стакана, Маттиас откашлялся.

— Ну, как ты поживала всё это время?

Я фыркнула и уставилась на свой кофе, чтобы он не заметил, как я закатила глаза.

— Нормально.

Он какое-то время молчал, так и не дождавшись от меня ответного вопроса о его делах, но всё же не сдавался.

— А как Луи? А отец?

— В порядке.

Летнее солнце, палившее нещадно, в сочетании с горячим кофе, обжигавшим горло, и пристальным взглядом Маттиаса — от всего этого моя кожа покрылась тонким слоем пота. Это было уже чересчур. Мне следовало уйти сразу же, как только я поняла, что этот сюрприз — он.

— Послушай, Адди…

— Маттиас, может, хватит нести чушь и перейдем сразу к делу? — Я остановилась и повернулась к нему. — Что произошло в ночь после похорон?

Он закрыл глаза и с силой провел рукой по лицу.

— Адди, я…

— Просто скажи, о чем, черт возьми, ты думал? Сначала позвал меня к себе, а потом тебе даже не хватило духу посмотреть мне в глаза и сказать, что ты не хочешь быть со мной. Оставить стикер на диване… — Я пнула камень, и тот с плеском улетел в воду. — Какой же трусливый поступок.

Он вздохнул.

— Я не мог, ясно?

— Что ты имеешь в виду? — мне хотелось кого-нибудь ударить. — Просто будь честным хотя бы раз.

Он резко раскинул руки перед собой.

— Я не мог остаться из-за тебя! Я уехал ради тебя, Адди.

— Да о чем ты, черт возьми, говоришь? — он, возможно, был еще более сломлен, чем я думала.

Жесткая маска, которую он на себе держал, треснула, обнажив целую бурю эмоций.

— Ты сказала, что будешь заботиться обо мне, но я не мог так с тобой поступить. Не тогда, когда ты всю жизнь вынуждена заботиться о людях. Я не собирался становиться для тебя еще одной обузой.

У меня челюсть упала на пол.

— Но… Но ты не был бы мне в тягость, Мэтт. — Мой голос дрожал, полный боли, страха и, несмотря ни на что, любви.

Его челюсть заходила ходуном, когда он сделал вдох.

— Ты не понимаешь, Аделаида. Я не мог вынести того, что тебе придется бороться еще сильнее. Не тогда, когда это зависело от моего решения. — Он судорожно выдохнул. — Я, черт возьми, в полном раздрае, и я не знаю, как у меня все сложится в будущем, и я не мог допустить, чтобы мы влюбились друг в друга только ради того, чтобы позже разбить наши сердца. Тебе не нужно больше боли.

Я отступила на шаг, пытаясь перевести дыхание. Из всех причин, которые он мог мне привести, эту я ожидала меньше всего. Его решением управляло не отсутствие интереса, а самоотверженность. Он бросил меня не потому, что я была ему не нужна; он бросил меня, потому что думал, что мне нужна защита. От него самого.

Дело было в том, что он не знал: было уже слишком поздно пытаться помешать мне влюбиться в него.

Даже если я и надеялась, что он дорожил мной так же, как я им, его объяснение не притупило мою боль. Оно на самом деле лишь усилило ее, словно масло, подлитое в огонь. Скрестив руки на груди, я шагнула к нему, преграждая путь.

— Стоила ли любовь к твоей матери и ее присутствие в твоей жизни той боли, которую принесла ее утрата?

Он прикусил щеку.

— Это не одно и то же.

— Я задала тебе простой вопрос.

Он сглотнул.

— Конечно, стоила.

— Тогда в чем разница? Почему любовь к тебе не могла бы стоить того же для меня?

Он сделал шаг вперед, зажав несколько прядей моих волос между подушечками большого и указательного пальцев.

— Я не могу вынести мысли о том, что могу стать причиной еще большей боли для тебя. Я могу справиться с новой порцией боли для самого себя, но не для тебя. Никогда для тебя. — Его глаза наполнились слезами, и он с шипением втянул воздух, прежде чем перевести взгляд на океан.

Моя рука взметнулась вверх, перехватив его запястье.

— Ты не можешь оградить меня от боли, Мэтт. Это невозможно. Единственное, что ты можешь сделать, — это позволить мне впитать столько радости, сколько я смогу, чтобы эта боль того стоила, если она однажды придет. — Мой голос звучал хрипло, сорвавшись на последнем слове.

Мои волосы выскользнули из его руки, когда он опустил ее вдоль тела. Его взгляд избегал моего, когда он произнес:

— Прости. Я хочу этого, так сильно, но не могу.

Я закрыла глаза, чувствуя, как боль отдается в моем теле. Мне следовало бы уже привыкнуть к этому, учитывая, сколько раз он уже говорил мне, что я не могу быть частью его жизни, но к отказам Маттиаса привыкнуть было невозможно.

Я ничего не сказала, только кивнула, закусив губу, прежде чем повернуться к нему спиной и уйти. Но чем дальше я от него отходила, тем яснее становилось: я еще не закончила. Если мне больше никогда не суждено его увидеть, я должна была убедиться, что сказала всё, что должна была сказать перед уходом. Поэтому, через пять футов я развернулась; мои губы дрожали, а ноги подкашивались. Он всё еще стоял на том самом месте, где я его оставила — неподвижный, наблюдающий за мной с тысячью эмоций в своих темных глазах.

— Знаешь, что во всем этом самое худшее? — Мой голос снова сорвался, но мне было плевать. Я собиралась быть честной, даже если бы это стало последним, что я сделаю в жизни. Он не ответил на мой вопрос, хотя я этого и не ждала. — Я бы позволила тебе разбивать мое сердце снова и снова, тысячу раз, просто ради шанса получить еще хоть немного тех мгновений чистого счастья, которые я чувствовала, когда была с тобой. Если бы ты просто дал мне хоть что-то, я бы отдала тебе всё.

С этими словами я развернулась и ушла.

Маттиас

Я смотрел, как она уходит.

Ее кудрявые волосы развевались на ветру вокруг лица, но она не пыталась их убрать. Она позволила им лететь свободно, как делала всегда. Она шла быстро, будто не могла сбежать от меня достаточно скоро.

Я понимал ее.

И вместе с собой она забрала моё сердце.

Я верил всему, что она сказала перед уходом, и в этом была часть проблемы. Я знал, что она отдала бы мне всё, но я этого не хотел. Она не могла продолжать так раздаривать себя. Я не собирался просить ее отдать еще один кусочек себя только ради того, чтобы со мной всё было в порядке.

Потому что любовь — это не про это. И если в чем-то я и был уверен, так это в том, что я люблю ее. Так чертовски люблю, что мне было больно дышать, пока я смотрел, как она уходит.

Хотела она в это верить или нет, я делал это ради неё. Если это означало, что она будет счастливее, то было неважно, что необходимость отпустить её убивала какую-то часть меня.

Адди — это единственное, что имеет значение, — повторял я снова и снова, глядя ей в след, пока моё сердце истекало кровью на тротуаре.

Аделаида

— Клянусь, я в порядке, Стеллз. Тебе не нужно звонить мне каждый божий день, — пробормотала я, чистя картошку и зажав телефон между ухом и плечом.

— Знаю, знаю. Просто мне бы так хотелось быть рядом, чтобы обнять тебя и всё это пережить. О, и еще — чтобы хорошенько вломить ему по яйцам.

Я хмыкнула.

— Как бы мне ни хотелось на это посмотреть, думаю, тебе лучше оставаться в Монреале, если ты всё еще в таком бешенстве.

— Я в бешенстве по праву. Он разбил сердце моей лучшей подруги. Нет преступления хуже.

Как раз когда я собиралась ответить, я услышала топот маленьких ножек в мою сторону.