Розали приложила палец к подбородку, изучая меня, прежде чем произнести:

— Кем ты себя возомнил?

Я закашлялся — глоток спиртного пошел не в то горло.

— Прости, что?

Она сделала три шага вперед, остановилась прямо предо мной и скрестила руки на груди.

— Я спросила: кем ты, черт возьми, себя возомнил?

Я поставил стакан на столик рядом с собой.

— Я не понимаю, что ты имеешь в виду.

— С чего это ты принимаешь решения, которые касаются ее жизни и которые должна принимать она, и только она?

Я покачал головой.

— Ты не понимаешь, я…

— Я прекрасно понимаю, что ты решил за неё, с чем она может справиться, а с чем нет, вместо того чтобы дать ей возможность выбрать самой. — Она сделала еще шаг вперед. — Так что я спрашиваю снова: кем ты себя возомнил?

Я открыл рот, но не смог вымолвить ни слова. Если преподнести это так, я и впрямь выглядел как заносчивый козел, но Розали не понимала, каково это. Адди сделала бы что угодно для людей вокруг неё, даже если бы в итоге расплачиваться пришлось ей самой. Я не мог брать на себя ответственность за это.

И все же, чем дольше слова Розали крутились у меня в голове, тем больше в них становилось смысла.

Не дождавшись ответа, она присела рядом со мной и продолжила:

— И даже если ты сделал это, чтобы уберечь ее сердце, неужели ты действительно думаешь, что защитил ее от боли, позволив ей уйти?

Я нахмурился, и мои глаза расширились.

— Ну, в каком-то смысле, я думаю...

— Потому что, из того что я понимаю, — перебила она, — ты отверг ее, когда она явно в тебя влюблена. Ты думаешь, это не причинило ей боли?

Дыхание перехватило в горле.

— Адди не влюблена в меня, — ответил я низким, севшим голосом.

Розали фыркнула, глядя на меня так, будто я был величайшим идиотом во всем мире.

— Я видела, как она на тебя смотрела. Точно так же, как ты смотрел на неё. — Она сделала еще глоток. — Если это не любовь, тогда я не знаю, что это такое.

Кровь слишком громко пульсировала в моих ушах. Знание того, что Адди может чувствовать то же самое, что и я, одновременно привело меня в восторг и ужаснуло.

— Даже если бы она любила меня, — пробормотал я, — это не изменило бы того факта, что отношения со мной в конечном итоге могут принести ей еще больше боли.

Розали вздохнула.

— Ну и что с того, если и так?

Я избегал ее взгляда.

— Ты не понимаешь, она не может...

— Ты думаешь, я не чувствовала боли, когда мне пришлось развестись с мужем, с которым мы прожили десять лет? Еще как чувствовала. Это было чертовски больно, просто невыносимо, но даже в самые темные времена я ни разу не пожалела о годах, проведенных с ним. — Она покачала головой, и её голос зазвучал яростнее, чем когда-либо. — Он подарил мне столько счастья за то время, что мы были вместе. Сейчас мне больно, да, но эти мгновения счастья у меня уже никто никогда не отнимет, и я бы ни за что не захотела их лишиться, даже если бы это означало, что мне больше не придется чувствовать боль.

И снова я потерял дар речи.

— И, — добавила она, будто сомневаясь, что ее мысль дошла до меня в полной мере, — даже если отношения с тобой — это риск для ее сердца, разве не она должна решать, хочет она идти на этот риск или нет?

Этот вопрос стал последним гвоздем в гроб моей решимости держаться подальше от Адди. Потому что Розали была права — точно так же, как была права Адди.

Единственное, что ты можешь сделать, — это позволить мне впитать столько радости, сколько я смогу, чтобы эта боль того стоила, если она однажды придет.

Вот в чем я ошибся. Я не дал ей возможности сделать так, чтобы боль того стоила, если бы она всё же пришла. Я отказался от единственного человека, который, возможно, любил меня так же сильно, как я его, и который хотел быть в моей жизни — и всё просто потому, что я боялся, что ей когда-нибудь станет больно из-за меня.

Если бы я не был таким трусом, я мог бы быть с ней прямо сейчас, а не сидеть пьяным и раздавленным в гостиничном номере. Или, по крайней мере, я мог бы дать ей шанс самой решить, хочет она быть со мной или нет.

Сделав еще один глоток виски, я решил, что больше не буду бояться.

Маттиас

С того самого момента, как я решил всё исправить с Адди, я не мог думать ни о чем другом. Не то чтобы она и раньше не занимала все мои мысли, но теперь всё было иначе. Мне нужно было найти способ заставить ее простить меня и снова захотеть быть со мной. И на этот раз я не передумаю. Я не сдамся, ни за что на свете, если только она сама не скажет мне уйти. Потому что сдаться означало бы отпустить единственного человека, способного сделать меня счастливым.

Каждый день без неё становился всё мучительнее — это было похоже на инфекцию, от которой у меня не было противоядия. И по мере того как эта зараза росла, я снова убеждался в правоте Розали: жизнь — это игра по определенным правилам. Постоянная попытка удержать равновесие между болью и любовью. То, что мы любим сильнее всего, причиняет самую острую боль. Но стоит убрать это из своей жизни в попытке самосохранения, и инфекция распространится вдвое быстрее. Наша единственная надежда заключалась в том, чтобы держаться за любовь и верить, что эта ужасная болезнь останется далеко позади.

Возможно, способа защитить Адди или меня от будущей боли не существовало, но существовал способ бороться за наше счастье. Именно на этом я сосредоточусь отныне. Этого Хелен хотела бы для меня. Для нас.

Как только я вернулся домой после рабочей поездки, я подошел к месту, где сложил письма Хелен, и снова перебрал их.

Борись зубами и когтями за людей, которых любишь, — написала она однажды, будто знала, через что мне когда-нибудь придется пройти.

Она с самого начала хотела, чтобы мы с Адди были вместе; видела что-то, чего даже я, в своей слепоте, не замечал. Адди была той единственной, кто мне нужен.

Чтение этих писем никогда не давалось мне легко. Каждый раз, перебирая их, я представлял живой голос матери, ее смех, улыбки и слезы там, где это было уместно. Это было горько-сладкое чувство: по-прежнему обладать частичкой ее души и в то же время раз за разом принимать тот факт, что она больше не вернется.

Ее письма многому меня научили — о мире, но прежде всего о самой моей матери. Она была куда более многогранной, чем я думал; так многое держала в себе. Она любила женщину и никогда не рассказывала мне об этом. Я не знаю почему, но я так рад, что теперь узнал. Когда я читал о том, как она потеряла человека, которого любила, я почувствовал с Хелен связь сильнее, чем когда-либо. Я пережил то, что когда-то пережила она, и мне хотелось рыдать из-за того, чего ей больше никогда не суждено было иметь.

Но у меня этот шанс был. В глубине души я знал: позволить женщине, которую я люблю, уйти — означало бы предать Хелен…

Аделаида

Хоть убей, я не могла понять Маттиаса Филипса. Я пыталась столько раз, но мне так и не удалось разгадать, что же на самом деле творится в его голове.

А конкретнее — зачем он пытается звонить мне снова и снова, спустя недели после того, как ясно дал понять: он не хочет быть частью моей жизни.

С глухим стоном я нажала кнопку отбоя на телефоне — точно так же, как делала последние три дня.

Не то чтобы он обрывал мне трубку целыми днями — всего один звонок в день, но всё же.

Зачем он вообще пытается?

Наверное, я могла бы ответить и всё выяснить, но это не привело бы ни к чему хорошему для меня.

За последние месяцы, когда я даже не слышала его имени, я пыталась избавиться от своих чувств к нему — безуспешно. Поэтому я сделала единственное, что могла: спрятала их в крошечную коробку вместе со всеми прекрасными воспоминаниями этого лета. Они никуда не исчезли — просто были скрыты от моих повседневных мыслей. Но в тот момент, когда я впервые увидела его имя на экране телефона, эта коробка распахнулась без моего разрешения.