Дед почесал затылок, размышляя, а после кивнул.

– Противогазы‑то можно, – протянул он. – Да и делать их не надо, у меня этого говна навалом. На опасном производстве, так‑то, работаем.

Он пнул ящик, стоящий под столом, и тот выехал в центр комнаты обнажив кучу противогазов, сложенных один на другой.

– А вот с усыплением бяда, – продолжил Архимед, качая головой. – Яж вам не Джон пекарь, лекарь и аптекарь. Усыпляющего газу у меня нету.

Кашкай усмехнулся и произнёс с ухмылкой:

– Ты не лекарь, пекарь и аптекарь, зато бухарь, пахарь и трахарь?

Оценив шутку Дед усмехнулся в ответ.

– Агась. Тип того, – кивнул он. – А вам на кой‑вообще усыплялка эта? Грабануть чтоль кого решили?

Я пожал плечами, не видя смысла скрывать очевидное.

– Ага. Тип того.

Архимед вздохнул и почесал бороду.

– Так‑то эт не моё дело, – сказал он философски. – Творите, что хотите. Главное, меня не трогайте, а то отравлю нахрен.

Он улыбнулся, но в этой улыбке не было ни капли дружелюбности, только неприкрытая угроза, и я понял, что старик не шутит.

– Короче, – продолжил он, – усыпить никого не получится, есля конечно вечным сном не ряшите кого одарить. Но есть у меня один растворчик. Ежали его распляскать, то у всех, кто вдохнёть, такая аллергия будеть, что стануть кашлять и чихать, как припадошные. Глаза слезиться будут, нос течь. Корочи, драться никто не смогёт, эт точно.

– Годится, – кивнул я. – Берём.

Алхимик кивнул и встал, потрескивая суставами.

– Тады, пусть патлатый противогазы захватит, – сказал он, кивая на Кашкая, – а мы с тобой пока сходим за химозой.

Мы вышли из кабинета и направились к огромному чану, стоящему в дальнем углу ангара. Архимед подошёл к нему, взял монтировку, которая валялась рядом, и поддел крышку. Чан открылся с шипением, и оттуда вырвался зелёный дым, густой, едкий, от которого я инстинктивно отшатнулся назад, зажав нос рукой.

Дед, не обращая внимания на дым, спокойно опустил руку прямо в чан и начал мешать варево, будто это была обычная каша, а не химическая жижа, способная растворить кожу. Потом вытащил руку и показал мне.

Кожа на ладони покраснела, покрылась пятнами и выглядела воспалённой.

– Вишь, чё с кожей сталось то? – сказал он спокойно. – Щиплеть сил нетути. А оно так‑то мне побоку. Я уже привычный. За столько лет то. Но обычным человечкам будет мягко говоря худо. Дюж худо.

– Беру! – сразу сказал я, не раздумывая. – Сколько с меня?

Архимед почесал висок, прикидывая.

– Так‑то пятьдесят золотых за литр жижи и четыре противогаза, – произнёс он. – Справедливая цена.

А потом он хитро прищурился, и в глазах его появился блеск опытного торговца, знающего, как выжать из клиента максимум.

– А за молчание ещё пятьдесят, – добавил он.

Я усмехнулся, качая головой.

– Не слабый тариф. Сто золотых за литр жижи и противогазы.

– Ну а как ещё? – развёл руками Архимед. – Алхимиков в округе кот насрал, ясен пень, ко мне придуть с расспросами. Я либо запою, как соловей, за щедрую монету, либо прикрою своего дорогого клиента, направив поиски в ошибочном направлении.

– Справедливо, – кивнул я. – Идём считать монеты. – сказал я и мы вернулись в кабинет.

Ожидаемо я увидел, Кашкая сидящего на стуле деда. Он закинул ноги на стол и напялил на себя противогаз, из которого доносилось его приглушённое дыхание.

– Сдрысни, юродивый, – буркнул Архимед, и шаман послушно соскочил со стула, уступая место хозяину.

Я поставил на стол бурдюк с монетами и вспорол его ножом. На столешницу высыпались медяки, серебряные монеты и золотые, звеня и перекатываясь, создавая музыку, приятную для ушей любого торговца.

Архимед начал отсчитывать, перебирая монеты ловкими пальцами, откладывая золотые в сторону, и через минуту поднял голову.

– Так‑то надо доплатить, – сказал он. – Тут всего восемьдесят золотых. А надо сто.

Я полез в кошель, который висел у меня на поясе, вытряхнул содержимое на стол. Десять золотых монет. После чего посмотрел на Кашкая и произнёс:

– Помнится, ты говорил, что толстуха угостила тебя монетами за оказанные услуги.

Кашкай вздохнул, полез в свой кошелёк и высыпал всё, что там было, на стол. Монеты было с гулькин член. Всего пять золотых монет и несколько серебряных, которые в сумме давали ещё половину золотого. Архимед почесал репу, глядя на кучку монет, и вздохнул.

– Ладно, чё с вас взять, бедолаги, – сказал он с неожиданной добротой в голосе. – Четыря с половой золотых монеты в долг вам запяшу. Как‑нибудь потом вернёте, ежели судьба сведёт.

– Спасибо, – искренне сказал я, и это было редкое слово благодарности, которое я произносил в этом мире, потому что обычно люди старались содрать с тебя всё до последней копейки или убить.

Мы забрали противогазы, которые Кашкай уже достал из ящика, и литр химической жижи, аккуратно упакованной в герметичную склянку с притёртой пробкой. А после направились на выход из ангара, оставляя за спиной деда Архимеда, который уже орал на своих работников, вернувшись к привычному ритму жизни.

Выходя из ангара с противогазами в руках и склянкой химической жижи я увидел Гелиоса. Он стоял рядом с Василием Вторым и разговаривал с двумя стражниками. Коренастые, в кожаных доспехах, с дубинками на поясах и выражениями лиц людей, которые ищут повод придраться к кому‑нибудь, чтобы разбавить скучную патрульную службу и срубить пару монет.

Один из стражников, с квадратной челюстью и шрамом на щеке, повернулся ко мне, и глаза его сузились. Он пристально взялся разглядывать моё лицо с выражением человека, который пытается вспомнить, где он видел эту морду.

– Знаешь, приятель, – произнёс он медленно, тыча пальцем в мою сторону, – ты кажешься мне знакомым. Я тебя точно где‑то видел.

Гелиос, не теряясь, шагнул вперёд и положил руку мне на плечо, как старый приятель.

– Конечно видел! Это же евнух, который выступает в трактирах, – сказал он спокойно, с такой уверенностью в голосе, что я почти сам поверил в эту историю. – Поёт песни, рассказывает байки. Вечно странствует по пустоши в поисках богатого папика.

Стражники переглянулись, и второй, коренастый мужик с маленькими глазками, с отвращением фыркнул:

– Фу. Мерзота.

Первый усмехнулся и протянул:

– Может, и так. Только странно что его тут ногами на смерть не забили. Впрочем у всех извращенцев рожи одинаковы.

Стражник смотревший на меня с отвращением ткнул дубинкой в мою сторону и потребовал:

– Ну‑ка, исполни чё ты там умеешь. Спой, спляши или ещё чего.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок, потому что петь я не умел, совершенно. А плясал и того хуже. В прошлой жизни на корпоративных караоке меня просили замолчать уже после первого куплета.

– Я сегодня не в голосе, – попробовал я отвертеться, изображая сожаление. – Простыл, знаете ли. Горло болит.

Стражник усмехнулся, и усмешка эта была недоброй.

– Ну тогда поехали в отдел, – сказал он, кладя руку на мой локоть. – Там ты отдохнёшь в уютной камере с мужеложцами, а уже после споёшь для меня и моего приятеля. У нас времени полно, да и заняться особо нечем.

– Ага. Ещё и боксёрская груша порвалась. Мы с радостью воспользуемся живой, из плоти и крови. – Поддакнул второй.

Я почувствовал, как пальцы стражника сжимаются на моей руке, и понял, что выбора нет. Нужно петь прямо сейчас, или Рагнар умрёт на виселице, а я сгнию в имперской тюрьме. Я натянуто улыбнулся и произнёс:

– Знаете, кажется, ко мне вернулся голос. Чудесным образом. Прямо сейчас почувствовал.

И начал петь. Громко. Фальшиво. С таким энтузиазмом, что казалось, будто я действительно верю, что пою хорошо.

– О соля! О соля мио! Штень фрян тья тэ! Штень фрян тья тээээ!!!

Слова были какой‑то мешаниной из обрывков итальянской оперной арии и мультфильма Ну‑погоди. Текста я не помнил, а мелодия выходила такой, что Василий Второй начал дёргаться пытаясь спастись от акустической атаки. Стражники замерли, глядя на меня с выражением людей, которые услышали нечто настолько ужасное, что мозг отказывался это обрабатывать.