Я осёкся. Следующие строки были размыты, пятна расплылись на синтетической бумаге, как будто на свежие чернила капали слёзы. Или вода. Последняя вода, которую этот человек видел в своей жизни.
– «…Я оставляю эти записи в надежде, что кто‑нибудь их найдёт. Прости нас. Мы хотели сделать этот мир лучше. Вместо этого мы его убили».
Я закрыл дневник и посмотрел на скелет. На пустой череп, повёрнутый чуть набок, как будто человек в последний момент смотрел в окно, на мир, который его коллеги обрекли на медленную смерть от жажды.
– Прямое свидетельство, – произнёс Рагнар. – Подтверждение всего, что рассказал Левиафан. Катастрофа рукотворная. Совет Древних принял решение не останавливать машину. Они изменили принцип её использования и запустил процесс, который уничтожил мир.
– Совет, – повторил Гелиос, и голос его звучал глухо. – Древний Совет принял решение. Не император. Не диктатор. Совет. Группа людей, которые голосовали. Трижды.
– Духи по‑прежнему безмолвствуют, но что‑то подсказывает, они бы очень хотели знать о бессмертии, – запинаясь, кажется, с трудом подбирая слова, пробормотал Кашкай.
– Да, мне вот тоже очень интересно, – поддержал шамана Рагнар. – что там Совет Древних придумал насчёт продления жизни, «хотя это считалось невозможным»?..
– Совет… Древних, – протянул я, словно смакуя каждое слово, пробуя его на вкус, чтобы лучше понять. Какая‑то мысль маячила на самом краю сознания, казалось: вот‑вот пойму, в чём дело. И всё‑таки, полной картины я ещё не видел, когда спросил. – Гелиос, а расскажи подробнее про Совет Двенадцати? Кто в него входит?
Паладин хмыкнул, мол, как можно не знать элементарных вещей, особенно когда решением этого самого Совета ты и находишься в розыске, однако тут же без запинки перечислил двенадцать имён вместе с развесистыми титулами и регалиями.
Признаться, я не был готов к такому потоку важной, но уж больно разнообразной информации. И мысль, которая должна была полностью сформироваться, временно поблекла, растаяла, вновь нырнув куда‑то в подсознание.
– Коллективная безответственность, – пробормотал я, чтобы хоть что‑то сказать. – В прошлой жизни я насмотрелся на то, как комитеты принимают катастрофические решения. Каждый член комитета считает, что ответственность лежит на остальных. В результате отвечать некому, а последствия расхлёбывает весь отдел. Или весь мир, в зависимости от масштаба.
– Дневник нужно забрать, – Рагнар кивнул на пластину в моих руках. – Вещественное доказательство. Если мы доберёмся до людей, которые способны расшифровать это и составить перевод; и если найдём тех, кто готов в это поверить, это изменит расклад.
Я засунул дневник за пазуху, рядом с кристаллом Воды. Внутренний карман куртки был тесноват для такой крупной вещи и протестующе затрещал по швам.
Александр Сергеевич Ветров. Бывший менеджер среднего звена. Ходячий сейф для предметов стоимостью в несколько государственных бюджетов и информации ценой в целый мир. Скоро все карманы полопаются, и содержимое вывалится на пол, как из дырявой сумки курьера, который вечно опаздывает с доставкой.
– Что ж, надо идти дальше, – сказал я, не обнаружив в кабинете, занятом скелетом, больше ничего интересного.
Мы осмотрели ещё два здания. В одном нашли помещение, заставленное стеллажами с кристаллами. Не грубыми самородками, которые добывают в шахтах Пустоши и даже не поделочными камнями, из которых делают украшения кочевники. На стеллажах помещались обработанные драгоценные кристаллы, огранённые с ювелирной точностью, каждая грань отполирована до зеркального блеска – кристаллы Огня, Ветра, Земли и Воды, размером от горошины до куриного яйца, разложенные в строгом порядке.
Некоторые неярко светились, другие потухли, выработав ресурс за тысячелетия хранения. А может быть, неведомые создатели ещё даже не успели наделить эти кристаллы жизнью, влив в них частичку стихии? Да и вообще, кто задумывался о том, как производят эти самые кристаллы? И остались ли теперь мастера, способные на такое? Но даже мёртвые кристаллы были красивы, как музейные экспонаты.
Дух захватило у всех; даже мне, обладателю собственного кристалла Воды, стало не по себе от открывшегося взору богатства.
Сульфур же остановился у стеллажа с кристаллами Огня и уставился на них с выражением ребёнка перед витриной кондитерской.
– Великий Сульфур нарекает это хранилище Сокровищницей Сульфура, – объявил он. – Всё это отныне принадлежит мне по праву первооткрывателя.
– Возьми пару штук на дорогу, – буркнул Рагнар. – Остальное захватим на обратном пути. И пошевеливайся, нам нужно обследовать оставшиеся здания до темноты.
Мы набрали кристаллов, каждый по горсти, рассовав по карманам и мешкам. Да уж, светить таким богатством прилюдно не стоит, если не хочешь оказаться в ближайшей канаве с перерезанным горлом. Но здесь, в Мёртвых Землях, где никого нет, кристалл Огня заменит костёр, кристаллы Ветра – запасные двигатели нашего шлюпа, а кристаллы Воды… Я взял три штуки, самых крупных, и почувствовал, как они отзываются на мою магию, резонируя с большим кристаллом за пазухой. Портативные источники стихии, с которыми маг Воды в пустынном мире из калеки превращается в бойца.
Последнее здание, самое крупное из пяти, стояло в центре полукруга. Куполообразная крыша поднималась метров на пятнадцать, и в её вершине зияло круглое отверстие, через которое в помещение падал столб тускнеющего вечернего света.
Мы вошли через широкий арочный проём и оказались в зале, больше всего похожем на лекционную аудиторию. Ряды сидений, расположенных амфитеатром, спускались к центральной площадке, на которой стоял большой белый стол с углублениями для кристаллов.
На столе была установлена лёгкая, но сложная конструкция, похожая на остов аквариума или трёхмерного экрана, но изображение в нём давно погасло, и лишь по призрачному контуру, время от времени проскакивали слабые голубоватые искорки.
Мы спускались по ступеням амфитеатра к центральной площадке. Я шёл первым, разглядывая надписи на стенах, Рагнар за мной, Гелиос прикрывал тыл. Кашкай семенил посередине, вцепившись в лямку сумки обеими руками. Сульфур, как обычно, двигался сбоку, по соседнему проходу, с луком наготове, бесшумный и сосредоточенный.
Я был уже на третьем снизу ряду, когда пол под ногами явственно загудел.
Гудение шло снизу, из‑под каменных плит, и было таким низким, что я сначала даже не услышал его, а почувствовал. Вибрация поднялась по ногам, через колени, по позвоночнику до самой макушки, и зубы застучали друг о друга, как кастаньеты. Стены здания отозвались басовитым резонансом, предметы на лабораторных столах задребезжали, заскользили к краям, что‑то со странным звуком упало на пол.
И тут гудение усилилось и превратилось в рёв.
Утробный, нечеловеческий рёв, от которого содрогнулись стены и по куполу побежали трещины. Рёв шёл снизу, по‑видимому из подвала, из‑под фундамента здания, из глубины, до которой если кто и добирался, так только строители комплекса. Рёв был полон ярости и голода, как крик зверя, запертого в клетке настолько давно, что голод сделался единственным смыслом его существования.
– Назад! – заорал Рагнар, но было поздно.
Пол рухнул.
Не треснул, не просел. Рухнул разом, как провалившийся мост, целиком, от дальнего ряда амфитеатра до центральной площадки. Белые плиты, тысячелетиями державшие на себе вес здания, лопнули по швам, которых, казалось, не существовало, разошлись и обрушились вниз, увлекая за собой ряды сидений, лабораторные столы и нас.
Я падал. Секунду, может две. Достаточно, чтобы успеть подумать одну короткую мысль: «Опять». Потом удар. Каменная крошка, пыль, обломки мебели, чьё‑то тело, навалившееся сбоку. Боль в правом плече, в рёбрах, в ушибленном колене, которое и без того напоминало о себе. Белая пыль набилась в рот, в нос, в глаза, и я ослеп на несколько секунд, отплёвываясь и протирая лицо.
Когда пыль осела, я огляделся.
