– Двигайтесь! – рявкнул я, удерживая щит. – Я прикрою!
Мы неслись через зал, а мир вокруг рассыпался. Стены лопались, в образовывающиеся щели со страшной скоростью сыпался песок, пол проваливался за нашими спинами. Водяной щит над головой принимал удар за ударом. Каждый обломок стоил мне сил, но кристалл восполнял затраты.
Впереди показались ступени, ведущие наверх. Спиральный подъём, по которому мы спускались утром. Теперь он неумолимо осыпался снизу вверх. Ступени крошились и соскальзывали в пропасть.
Сульфур, сгибаясь под тяжестью раненого, бежал, перепрыгивая через провалы. Гелиос мотался у него на спине, как мешок с песком. Лучник хрипел, пот заливал глаза, но он не останавливался. Каждый следующий его шаг, каждый прыжок через новый пролом – был подвигом.
Перед началом ступеней Эмир обогнал Кашкая, вцепился в шамана здоровой рукой и потащил вперёд, не давая отставать. Кашкай стонал на каждом шагу – рёбра, судя по всему, были сломаны и превращали бег в пытку.
Наконец впереди забрезжил свет. Не тусклый таинственный свет подземелий – дневной, яркий, ослепительный. Выше по ступеням замаячил провал, через который мы спускались сегодня утром.
Край был буквально в двадцати шагах, когда ступень под ногой Сульфура рассыпалась в щебень. Лучник оступился, неловко взмахнул руками и начал падать. Ещё мгновение – он заденет и без того шатающихся Эмира с шаманом, и все мы кубарем покатимся вниз, в жерло мясорубки из песка и щебня.
Из последних сил я бросился вперёд, одновременно перенаправляя водяной щит. Ощущение было такое, будто я вручную пытаюсь вытолкать засевший в грязи самосвал – но всё же щит сработал как подушка безопасности, не дав Сульфуру с паладином сорваться. В следующую секунду мы рухнули на край провала, и Гелиос скатился с плеча лучника на песок.
Эмир вытолкнул Кашкая наружу и выпрыгнул следом. За его спиной провал рухнул. Каменные стены сложились внутрь с оглушительным грохотом. Облако пыли взметнулось к небу, похожее на картинку ядерного взрыва.
Храм Утопленников перестал существовать. Тысячи тонн камня и песка погребли его под собой. Провал превратился в неглубокую впадину, украшенную грудой обломков.
Мы лежали на песке у края – пятеро обессиленных, избитых, окровавленных людей. Но живых, что само по себе уже было неплохим результатом, можно даже сказать, достижением.
– Великий Сульфур, – прохрипел лучник, лёжа лицом вниз, – нарекает это место… Руинами… Сульфурова… Триумфа…
И отключился, уронив голову на песок.
Закат раскрасил небо в багровые тона. Три луны ещё не взошли, а на западе догорала полоска солнца. Мы разбили лагерь в полукилометре от руин и неподалёку от нашего корабля, разведя костёр из сухих веток, которые Кашкай наскрёб поблизости.
Первым делом предстояло заняться ранеными. То есть перевязать друг друга, и по возможности подлечиться, используя запасённые медикаменты и зелья.
Первым делом я попросил Эмира помочь мне перевязать пробитое плечо, а затем занялся Гелиосом. Паладин пришёл в сознание, но глаза мутные, зрачки реагировали вяло. У него явно было сотрясение мозга после удара затылком о стену. Я использовал кристалл, призвав чистую воду, промыл его раны, по большей части ушибленные или неглубокие порезы, удалил сгустки крови и грязь и перевязал.
– Тебе нельзя ходить минимум трое суток, – предупредил я. – Иначе будет постоянно тошнить, а ещё зрение может нарушиться, и чёрт знает, что ещё.
– Ближайшие трое суток, – буркнул Гелиос, вяло кивнув на наш корабль, – меня и так будет постоянно тошнить…
Впрочем, встать он всё‑таки не стал пытаться.
Следующим был Эмир. Во время боя с Левиафаном он наверняка тоже заработал сотрясяние, хотя и не такое тяжелое, как Гелиос. Но судя по всему, во время нашего героического бегства из рушащегося Храма он умудрился вывихнуть лодыжку. В прошлой жизни я видел, как в спортзале такие травмы вправляли прямо на месте. Хотя теория и практика, как водится, различались.
– Стисни зубы, – предупредил я.
Собственная перевязанная рука мешала, боль отупляла, но всё же я сумел зафиксирвоать его ногу и осторожно, без рывка потянуть стопу вперёд и чуть в сторону. Раздался глухой щелчок, занемевшие было пальцы на ноге сразу непроизвольно дёрнулись, свидетельствуя о том, что подвижность восстановлена.
– Твою мать! – выдохнул авантюрист, зажмурившись.
– Терпи. Через пару дней будет как новая.
– Рука у меня и так одна, Александр. Так что нога «как новая» мне нужна прямо сейчас.
– Потерпишь, – пожал я здоровым плечом. – Времени в пути должно хватить.
Потом настала очередь Кашкая. Шаман сидел у костра, прижимая невесть как уцелевшую во всей этой передряге сковороду к груди. Я осторожно ощупал его рёбра. Левая сторона, шестое и седьмое ребро. Очень похоже было на двойной перелом, но без смещения.
– Дышать больно? – уточнил я.
– Духи говорят, что не очень, – Кашкай скривился.
– Духи врут. Тебе больно дышать.
– Ну, может немножко.
Я достал из припасённой аптечки полосы прочной ткани и обмотал его грудную клетку. Тугая повязка ограничивала подвижность рёбер и уменьшала боль. Не идеал, но в полевых условиях лучшего не придумаешь.
Всё это время Сульфур сидел чуть поодаль, задумчиво глядя в сторону оставшихся за спиной руин. Помощи не предлагал, но и не вещал о подвигах, за что ему отдельное спасибо.
Я осмотрел его: рассечение на лбу, ушибы… Лучник был единственным, кто пострадал минимально. Зато он вынес на себе стокилограммового паладина по рушащимся ступеням. Я промыл рану на лбу и приладил лёгкую повязку.
– Шрам украсит великого Сульфура! – заявил лучник, словно очнувшись.
– Шрам будет незаметен среди остальных, – парировал Эмир, разминая ногу.
Покончив в обслуживанием полевого лазарета, я сел у костра и уставился на свою левую руку. Медленно закатал рукав до локтя. Печать горела на коже тёплым жаром. Солнце с двумя чёрными лучами вместо одного. Контуры чёткие, линии ровные. Будто кто‑то дорисовал второй луч каллиграфическим пером.
Кашкай подсел рядом. Молча, без обычной болтовни и блаженной улыбки. Лицо его было серьёзным, почти суровым. Такого Кашкая я не видел ни разу.
– Каждый раз, когда используешь печать, она растёт, – произнёс он тихо, глядя на метку. – Духи рассказали. Один луч за первого демона. Второй – за Левиафана.
– И что будет дальше?
– Когда лучей станет девять, ты перестанешь быть собой.
По спине пробежал холод, не имевший отношения к ночной прохладе.
– И кем же я стану? – хмыкнул я, прекрасно помня пророчество. Но всегда приятно получить больше информации о насущном вопросе, если есть такая возможность.
Кашкай долго молчал. Пламя костра отражалось в его глазах. Потом шаман покачал головой.
– Духи не отвечают. На это – не отвечают. Они просто замолкают, когда я спрашиваю.
– Они боятся? – уточнил я.
– Может быть, не знают? Духи не любят признавать, что чего‑то не знают.
Я усмехнулся, но веселья в усмешке не было. Всего девять лучей до точки невозврата. Два уже есть. Каждое использование печати добавляет новый. А использовать её приходится в моменты, когда выбора нет. Когда альтернатива – это смерть.
Изящная и безжалостная ловушка. Чтобы выжить, нужна печать. Чтобы остаться собой, нельзя её использовать. Осталось всего семь лучей. На семь критических ситуаций. О том, что будет, если воспользоваться печатью после этого ещё раз – думать совершенно не хотелось.
Александр Сергеевич Ветров, бывший менеджер. Носитель тикающей бомбы на собственной руке.
За спиной раздались тяжелые шаги – кто‑то подошёл и сел рядом. Я обернулся и увидел Сульфура. Лучник смотрел на мою руку. Лицо его было непривычно спокойным. Без ухмылки, без задранного подбородка.
– Я видел такие метки, – произнёс он тихо.
Голос был другим. Не громогласный рёв «великого Сульфура». Обычный человеческий голос, негромкий и ровный. Я недоверчиво вскинул бровь и хмыкнул.
