— Что за расточительность? — ворчит отец, провожая взглядом каждый продукт, доставаемый мною из пакета и выкладываемый на стол. — Разве мы съедим это всё? Пропадёт! Тимка, зачем столько набрал?

— Гости к нам придут. Надо ужин приготовить, — я и сам задумчиво и с опаской смотрю на продукты. Потому что купить и придумать меню — это я запросто. А вот осуществить... Тут как-то не приходилось.

Но, как известно, безделье — друг прогресса.

К моменту прибытия Алинки я угваздываю всю кухню, но успеваю накрыть шикарный стол.

Она приезжает не одна.

С молодым смазливым мужиком, по самую шею забитым причудливыми тату.

Пока они там общаются в зале с отцом, я пришибленно обтекаю на кухне.

Ну, что, Громов, накрылся твой романтический ужин? А то, может, ты и её хахалю предложишь вместе откушать? Свечки зажжешь? В принципе, можешь сам даже в коридорчике подождать, пока они поедят.

Ты такой придурок, Громов! Ты ж знал, что она замужем. Ты был в курсе, что у неё всё в шоколаде. Так какого хрена понапридумывал себе вот это вот всё?

И, главное, даже тени сомнения не возникло, что делал что-то неправильно!

Сижу на табуретке, вяло и разочарованно жую рыбу в кляре, руками отрывая кусочки.

Да, Алинка, ты — сплошное разочарование какое-то.

Кошусь на открытую бутылку вина. Открыл заранее, чтобы при ней не мучиться позорно с тупым старинным отцовским штопором. Не корчиться, пытаясь пробку вытащить.

Наливаю. Большими глотками осушаю его до дна, надеясь, что вино поможет как-то унять моё разочарование...

И вдруг дверь открывается и на кухню входит Алинка!

Удивлённо обводит глазами стол. Потом смеряет взглядом бутылку, а потом меня.

— Твоему отцу нужна диетическая пища. Он говорит, что желудок побаливает и изжога мучает постоянно. А ты ему чего наготовил? — кивает на рыбу, запеченые рулетики из баклажанов с сыром и чесноком и котлеты.

Мысль сказать ей сейчас, что я вообще-то для неё это наготовил, я выбрасываю из головы сразу. Как, впрочем, и все возможные оправдания. И иду в наступление, подхватившись со своего места.

— А ты что, доктор, что ли? Да и с чего тебе вдруг так мой отец сдался? Или, может, он тоже из бывших клиентов?

Некоторое время она непонимающе смотрит в мои глаза, а потом пораженно ахает, коротко размахивается и отвешивает мне пощёчину!

А я и без того был на взводе!

И с меня в одно мгновение слетает все моё напускное добродушие и терпение. И я, наконец, становлюсь тем, кем был всегда — бескомпромиссным, немного, наверное, жёстким, и жутко вспыльчивым человеком.

Ведь, вообще-то, это твой "муж", Алиночка вчера мне сказал про тебя нечто нелицеприятное. И ты это сама слышала!

Хватаю её за руку. За ту самую, которой она мне врезала по лицу. Сжимаю, дёргаю на себя, заставляя впечататься в своё тело. И крепко прижимаю к своей груди.

Ахнув, замирает, уткнувшись ладонями в мою грудь.

Смотрю в испуганные глаза. Сердце её так бешено стучит в груди, что его биение в моем теле отдаётся! Впрочем, может, это моё так...

Заглядываю в испуганные глаза, рывком разворачиваю её спиной к стене.

Задирает личико вверх. Она такая маленькая, такая хрупкая рядом со мной, что мне становится страшно сделать больно.

— Я кричать буду, — шепчет еле слышно.

Таким голосом не кричат.

— Будешь кричать, — мой голос неожиданно хрипло звучит. — Я тебя поцелую. Так что давай!

— Там Гриша и Сергей Васильевич...

Склоняюсь к её ушку, нарочно чуть касаюсь губами, шепчу в него:

— А ты хотела бы, чтобы мы были вдвоём?

— Громов! — возмущённо и достаточно громко. — Отпусти немедленно!

— Сама напросилась, — констатирую я, вмиг пересохшими губами прижимаясь к её губам.

Меня накрывает странным чувством. Когда возбуждение настолько сильно, что ты не понимаешь, что там, за пределами ваших тел, ваших губ. Когда тебе всё равно — пожар или взрывы где-то за пределами вашего мира.

Просто шумит в ушах.

Просто есть только женщина.

Тёплая. Очень красивая. Пахнущая розами, а может, какими-то другими своими цветами. Но сладкий её аромат уже заполнил тебя всего до краев и ты не хочешь с ним расставаться.

Язык уверенно протискивается между её стиснутыми зубами. Ожогом ощущается прикосновение к её влажному мягкому язычку.

Я чувствую, как она отталкивает, упираясь ладошками в мою грудь. И это досадно. Кусаю её пухлые губки. Зализываю укусы языком. Мне одновременно хочется просто невыносимо причинить ей боль и... сделать приятно. И как это совместить именно в этот конкретный момент, я не знаю!

Она сдаётся и обмякает в моих руках, когда я спускаюсь с поцелуями по шее и прикусываю мочку маленького ушка с небольшой серёжкой-капелькой. Перекатываю серёжку на языке. Это неожиданно яркое ощущение — когда женщина, ахнув, оседает, сдаваясь... Позволяя мне всё.

Я слышу голос отца гулко, далеко от себя, не разбирая ни слова, и как медленно он приближается сюда, к кухне. Слышу, как щёлкают по полу металлические ножки его ходунков.

Но я отрываюсь от неё с таким трудом, что мне от этого буквально больно...

Смотрю в глаза, не понимая, где мы, как так получилось, что она вот — рядом, со мной, в моих руках! И мне от этого очень хорошо. И почему-почему всё это время это было невозможно?

Она приходит в себя быстрее. Толкает куда-то в живот своими ручонками. И я отступаю. Но не потому, что так хочет она! А потому что отец и её хахаль уже завернули в коридор, судя по звукам.

Она судорожно поправляет волосы.

На неё мне вообще лучше не смотреть сейчас. Потому что она такая... Трепетная, возмущённая и удивлённая одновременно. Она выглядит так, словно её тут, возле стеночки отлюбили по полной. И как тут ни приглаживай волосы, скрыть уже не получится!

И, честное слово, мне это заходит! Так заходит, как давно уже не было...

Выдыхаю. Показываю ей на стул. Наливаю в два бокала вина.

Послушно садится, не глядя на меня.

— Ну, что, давай выпьем за встречу? — салютую ей бокалом, давая возможность за ним скрыться от приближающихся к нам гостей...

Соображать я начинаю где-то к середине ужина. И даже получается начать улавливать суть разговора за столом.

С удивлением осознаю, что я что-то ем, не ощущая ни вкуса, ни запаха.

А до этого было чувство, словно меня оглушили чем-то тяжёлым, а потом ещё поместили в какой-нибудь колодец с гулкими стенами.

Взгляд нервно скользит по всему, что есть на кухне Сергея Васильевича, изо всех сил стараясь ни в коем случае не коснуться Громова.

Дааааа, у меня на его счёт есть одна неприятная, прямо скажем, теория. Заключается она в том, что Громов использует какие-то специальные афродизиаки, которые выключают мой разум и включают что-то животное во мне, когда он оказывается рядом. Это неприятно, досадно, но хотя бы в какой-то степени оправдывает моё безволие и слабость в отношении него.

Только что это? Какого-то чётко выраженного запаха, например, который я смогла бы идентифицировать, не ощущаю. Да и не тот он человек, чтобы пользоваться какими-то там уловками, чтобы привлечь женщину. У Громова все просто и примитивно — увидел, захотел, взял. И женщинам это почему-то нравится...

— Ты согласна, Алиночка? — обращается вдруг ко мне Сергей Васильевич.

Я помню, что он говорил что-то там про отвратительное качество нашей местной медицины. Но с чем именно я могу сейчас согласиться, хоть убейте меня, не понимаю!

— Простите, задумалась, — смущённо улыбаюсь Громову-старшему, просто всей своей кожей ощущая, как внимательно сканирует меня Громов-младший!

— Я говорю, что Тимур мог бы помочь вам с Гришей в сборке стеллажей в вашем магазине. Тимур же по образованию инженер, это потом променял хорошую профессию на какой-то там непонятный "бизнес"!