— И что? — уточняю, уже чувствуя, что придется ехать. — Сколько у них этих отделов?
— Двадцать пять...
Ёлки...
23 глава
Смотрю в окно на Алинкиной кухне, как она садится в машину к этому ее... к тому придурку, который меня жизни учил.
Закурить хочется так, что аж руки трясутся!
Это что сейчас было, м?
Получается, она воспользовалась тем, что я здесь и кинула ребенка на меня, укатив развлекаться с этим своим дружком?
Охеренно.
И ведь не скажешь ничего!
А хочется сказать. Очень хочется!
Хочется скандал ей закатить. Но я умом понимаю, что на это у меня нет никаких прав. Ну, именно это она мне и ответит.
И это в тот момент, когда я, лежа на кровати своей дочки, между прочим, вдруг задумался о том, что можно было бы нам создать семью. Стать, так сказать, ячейкой общества.
Дебильная идея. Хотя бы потому, что у Алинки есть уже мужик. А ты, Громов, с чего-то решил, что мог бы жить с ней...
Сам себя тут же поправляю, что это всё из-за дочки! Потому что у меня детей, вообще-то, не было никогда, а тут вот появилась, и вот я туплю, пытаясь решить, как жить с этим знанием дальше.
Вот ведь именно потому, что у нее мужик есть, она так не хотела, чтобы я ее касался! Просто-таки изо всех сил сопротивлялась. А я-то думал из-за старой обиды на меня...
Неожиданно мозг пронзает страшная по своей очевидности мысль!
Вчера я сделал вывод, что у нее и этого смазливого молодчика точно ничего нет. Но ведь ничего же не мешает им сегодня это изменить! Может, она вообще соврала, что пришлось ехать на работу? Может, они в отель или к нему направляются?
Поэтому она меня и динамит! И мне, возможно, просто показалось, что она отзывается на мои прикосновения!
А-а-а-а!
Дико хочется что-нибудь разбить! Так, что руки сами в кулаки сжимаются!
На плите на кастрюльке с картошкой, за которой мне было поручено смотреть, вдруг начинает подпрыгивать крышка. Бульон с шипением плещется через край, заливая горелку и туша ее.
Резко разворачиваюсь, рукой сбивая стоящий на краю подоконника цветочный горшок с растущим в нем луком. Он падает на пол, разбиваясь вдребезги.
Смотрю вниз — светлый ламинат, мои белоснежный носки, и всё вокруг покрыто черными комками земли вперемешку с зелеными перьями лука.
Из духовки тоже вдруг раздается шипение, как будто там набирает скорость реактивный самолет!
Стою, не зная, за что первым делом хвататься!
— Дядя Тимур, что случилось? — на кухню забегает Ася.
— Вот что, — развожу руками.
— О-о-ого! — ее глазки округляются.
— Да-а-а!
— Так! — начинает деловым тоном, в точности, как Алинка, упирая в бока кулачки. — Надо сначала подмести!
Хватается за веник, притаившийся за холодильником, где я бы его, наверное, никогда бы не нашел! Шагает ко мне.
Отключаю газ. Убираем кухню. Готовим. В довесок к картошке и курице, крошим салат из огурцов и помидоров, найденных в холодильнике, делаем мои любимые бутерброды со шпротами. Оттираем кухню после наших экспериментов, моем пол, накрываем на стол.
Ждем.
Ждем!
Ее все нет и нет!
Звоню. Не берет!
Ну, конечно, что ей до меня, до ребенка, когда она там, в отеле, с любовничком своим кувыркается?!
Кормлю ребенка. Кормлю кота.
Сам есть не могу — кусок в горло не лезет.
Укладываю ребенка.
Кот настырно лезет к Асе и мостится на ее подушке. Пытаюсь согнать, но он возвращается вновь, трется об мои руки и мурлычет, как трактор.
Смотрю на эту картинку. Как девочка засыпает. Вот только еще разговаривали с ней, а вот уже ее веки медленно опускаются. Потом резко поднимаются. Глазки осоловело смотрят на меня.
— Ты не уйдешь?
— Нет, — тяжело вздыхаю я. — Я тебя одну не брошу.
А еще мамашку твою дождусь. Непутевую.
Придумываю сотни слов, которые хочу ей сказать! Я сейчас всё выскажу! Получит она у меня.
На часах почти одиннадцать! И что она мне будет сейчас рассказывать — будто там, в цветочном магазине кто-то в такое время цветы покупает! Я что, идиот, что ли, в такое верить?
Меньше всего на свете я люблю ждать. По натуре, я очень деятельный, активный человек, мне невыносимо просто сидеть! Мне Алинку хочется наказать еще и за это — за то, что испытывает мое терпение, за то, что буквально насилует меня несвойственными мне действиями!
Но когда в двери, наконец, поворачивается ключ, испытываю неожиданное облегчение, что она вернулась.
И, конечно, выхожу навстречу...
24 глава. Предложение
Стоит, прислонившись плечом к дверному косяку. Руки на груди сложены. Взъерошенный, словно только что встал с постели.
И вот ведь моя натура дурацкая! Я ж знаю, что это — всё тот же Громов! Что он ничего хорошего не способен дать мне, ни как человек, ни как мужчина, но... Сердце тянется к нему.
И я люблю.
И кто его знает, что с этим делать...
Хмурится. Смотрит недовольно.
Но молчит.
Это на него совсем не похоже.
— Спасибо, что посидел с Асей, — прерываю неловкое молчание я сама.
— Хм, — усмехается он. — Это как бы и моя дочь тоже.
Ну, ладно. Хорошо, что ты это понимаешь. А ещё лучше, что пока не требуешь ничего сверхъестественного, руководствуясь этим знанием.
Киваю на дверь:
— Ты пойдёшь? — я спрашиваю, но тут, в принципе, особо-то и спрашивать нечего, и так ясно, что ему пора, да и поздно уже — мне тоже нужно спать — впереди длинный и трудный день.
— Нет, — вдруг уверенно заявляет он, лишая меня дара речи. — Я здесь останусь.
— В смысле?
— Отец спит. Я звонил. Всё нормально.
И что? Это значит, что ты должен вот так запросто остаться на ночь в моём доме? Я должна разрешить в благодарность за то, что побыл с Асей? Или что?
Вешаю кофту, которую брала с собой, в шкаф в прихожей. Медленно расправляю складки и ещё медленнее закрываю дверцу, раздумывая, как не ругаясь с ним, отправить домой.
Что сказать? Как быть?
Я как-то вдруг, в один неловкий момент, понимаю, что мы с ним в квартире вдвоем, что уже очень поздно, что Ася давно спит, что... Что ничего же не изменилось по сути — я всё также неравнодушна к нему, а он всё тот же Громов, который не способен любить! Но...
Когда он обнимает сзади, одной рукой за плечи, а другой за талию...
Я думать не могу! Я могу только чувствовать!
И я разрешаю себе это.
Закрываю глаза и чувствую. Его губы на шее. Его тело, прижимающееся к моей спине. Его запах... Ах, как же он пахнет — сандалово-сладко, грешным безумием, заставляющем меня забыть напрочь, кто я и что я здесь делаю.
— Не надо, — прошу, но получается как-то неуверенно и жалобно, как будто я сама не знаю, чего мне на самом деле надо.
Но он, конечно, не слушает.
Это был бы не Громов, если бы моей невнятной просьбы ему было бы достаточно. Конечно, руки его не разжимаются. Так и держит, легонько проводя пальцами по моим рёбрам.
— Ты, правда, ездила на работу или... была с другим мужчиной?
Очень хочется расценить этот вопрос с отрицательной позиции. Взорваться, сказать, что это его не касается! И ещё хочется ответить, что да! Да! Была!
Пусть это будет враньё, но ведь враньё по его заслугам!
Но...
Я зачем-то говорю правду:
— Он просто меня подвёз.
И мне тошно и обидно от этой правды!
Я себя размазней, слабачкой чувствую, но слово, как известно, не воробей.
И моё сердце зачем-то радостно заходится в груди от понимания того, как он там, за моей спиной, резко расслабляется, радуясь такому ответу.
— Алинка, — выдыхает мне в шею, обжигая горячим дыханием. — Ты такая потрясающая...
И меня вдруг выбрасывает этими словами в неприглядную действительность. И мне больше не кажутся ласковыми и нежными эти руки на моём теле.
— Ты это всем своим любовницам говоришь?
Снимаю его ладони с себя и разворачиваюсь.
