Но потом меня, как волной цунами, накрывает другая, более жуткая.
Он забрать ребёнка собрался! Негодяй!
Как это — забрать?
Лишить меня дочери!
— Никуда ты её не увезешь! Я не позволю, слышишь?
— Ты можешь поехать с нами.
— Спасибо за одолжение! Но мы никуда не поедем. И если ты ей скажешь... Если ты ей скажешь...
Я не могу придумать адекватного наказания! Ничего не приходит в голову! Ну, что я сделаю тогда? Скажу, что Громов врёт? Запрещу им видеться? Напишу заявление в полицию? Что я смогу сделать?
А ведь он — беспринципный, наглый и не очень честный тип! Если бы он был другим, наверное, иначе бы вёл себя с женщинами, не изменял бы, не бросал...
Он может что угодно придумать и сделать!
И, как бы подтверждая мои слова, Тимур говорит:
— В общем, смотри. Завтра я иду в ближайшую адвокатскую контору и выясняю, что мне положено в отношении ребёнка, как мне через суд доказать родство и так далее. В том числе, узнаю и как сделать так, чтобы ребёнок мог жить со мной. Какие есть варианты.
— Негодяй! Какой же ты негодяй! — не выдерживаю и срываюсь на крик, сжимая в кулаки пальцы. — Да как ты смеешь! Мы столько лет спокойно жили, нет, вот он — явился, не запылился! Как только ты где-то появляешься, Громов, там вечно горе и слезы! Ты — ужасный человек! Ужасный! Я сделаю всё, чтобы не подпустить тебя к Асе!
Выскакиваю из машины и чуть ли не бегом несусь к подъезду.
Мне хочется побыстрее забежать в квартиру и... поплакать там без лишних глаз!
От бессилия, обиды, страха! От всего, что навалилось вдруг!
— Стой! — кричит, выйдя из машины — я слышу, как за спиной хлопает дверца. — У меня есть предложение.
Уже открыв дверь в подъезд и занеся туда ногу, останавливаюсь и оборачиваюсь к нему.
Ну, давай, что ты там предложить мне можешь?
— Я общаюсь с ребёнком, и не пристаю больше к тебе. Совсем.
О-о-о, запрещённый приём!
Я не успеваю подумать, как он продолжает:
— И не говорю ей, так уж и быть, что я — её отец. Просто общаюсь. Иногда. Завтра, например, приду к вам домой. На ужин. И не иду к адвокатам.
На ужин! Какой же... Хитрец! Я ему ещё и ужин приготовить должна!
Но... Судя по всему, надо соглашаться.
Иначе ведь реально к адвокатам может пойти!
А так... Может, удастся как-то выкрутиться.
— Ладно. К семи приходи. Иначе ужин не успею, — бурчу в ответ. — И учти! Запомни! Ты обещал не распускать больше руки. Ко мне не прикасаться. И Асе не говорить! Повтори!
— "Повтори!" — кривляется Громов. — Повторил.
— Нет! По пунктам!
Дверь подъезда толкают изнутри. Я шарахаюсь в сторону.
Оступаюсь, врезаясь ногой в бордюр расположенной рядом клумбы.
Едва удерживаюсь на ногах. Пораженно смотрю на отступившего от меня в этот момент в сторону Громова. Он поднимает вверх руки, типа сдаётся!
— Извини. Помочь не мог! К тебе прикасаться мне запрещено.
Обескураженно молчу. Даааа... Нет слов...
Вышедшая из подъезда длинноволосая спортсменка с седьмого этажа, по вечерам выбирающаяся на пробежку, одаривает Громова заинтересованным взглядом. А потом, отбежав на пару метров, ещё дважды на него оглядывается. У, бабник хренов!
Он, конечно, тоже смотрит ей вслед.
— Всё. Я пошла! А ты поспеши. Можешь возле парка её перехватить. Она там бегать будет.
Насмешливо смотрит на меня.
— Все мои ласки могли быть твоими. Не говори, что я не предлагал. Отказалась. Теперь не проси. Не дам.
— Ой! Не больно и надо!
На этой высокой ноте, растрепанная, взволнованная, расстроенная, в общем, со всем букетом неприятных ощущений, которые мне как обычно дарит Громов, я скрываюсь в подъезде.
22 глава. Отцовская наука
— Захреначь ему ножнями маникюр по самые яйца, — слышу из комнаты Аси, как только отпираю дверь в квартиру своим ключом. — А то скоро обои и мебель драть начнёт.
Громов! Уже тут! А ведь ещё и пяти нет! Я специально пораньше пришла, чтобы ужин этому... нехорошему человеку приготовить! А он уже здесь!
Мысленно сделав себе зарубку в памяти, отругать Асю, чтобы не впускала никого без меня, заглядываю в спальню.
Громов разлегся на Асиной кровати, как у себя дома, и наблюдает, как ребёнок играет с котом. Комментирует и жуёт остатки шарлотки, которую я вчера пекла по дочкиному заказу.
Кивает мне, отвлекаясь на секунду. И тут же делает вид, что меня не существует — снова смотрит на кошачье представление.
— Громов, можно тебя на минуту! — зову его на кухню.
Выходя и закрывая дверь, слышу, как он говорит Асе:
— Как думаешь, судя по тону, твоя мама будет мне жрать мозг?
— Что жрать? — удивляется ребёнок.
— Мозг. Чайной ложкой. Это очень неприятно, между прочим.
— И больно? — ахает наивная девочка.
— Ещё как больно, — вздыхает этот актёр погорелого театра.
— Мама так не делает!
— Дай Бог, дай Бог, — тяжело вздыхает Громов.
Слышу из кухни, как скрипит старенькая дверь в дочкиной комнате.
Едва дожидаюсь, когда он, наконец, появится в кухне.
— Что за выражения, Громов! "Яйца", "захреначь"! Ты с кем разговариваешь, вообще? Это ребёнок семилетний, а не один из твоих долбанутых друзей!
— Нормальные у меня друзья! — возражает он. — А ты чего так долго? Я думал, пораньше явишься.
Ловко переводит разговор — так, что я забываю о своих претензиях к его жаргону.
Обалдеть! Вот новости! Он теперь ещё будет командовать мне, когда приходить!
— Я и так раньше пришла! Да и тебе-то что?
— Ну, как? А если ужин не успеешь приготовить?
А-а-а-а-а! Как же хочется треснуть его чем-нибудь!
Мою руки. Достаю из холодильника размороженную с вечера курицу.
Очень неуютно под его взглядом — хоть и не смотрю на него, а всё равно чувствую!
На кухню заглядывает Ася.
— Дядя Тимур, пойдёмте! Я вам ещё не всё показала! — и тут же уносится обратно.
— Ну, пойдём, — встаёт со своего места.
Так и стою у стола с курицей в руках. Не оборачиваюсь. Не смотрю на него. От того, что он уйдёт из комнаты, испытываю облегчение — под его наблюдением возникает чувство, что я не помню, где и что лежит!
Но пара едва слышных его шагов, по моим ощущениям, подводят Громова не к выходу, а ко мне!
И я не смотрю, да! Но чувствую! Буквально всей кожей, всем телом, как он подходит совсем близко. Как становится практически впритык.
У меня такое ощущение, словно от него жар идёт! Хотя, конечно, никакого жара и быть не может, что он, печка, что ли!
Застываю, занеся нож над бедной курицей.
Волоски на руках становятся дыбом.
Дыхание перехватывает!
Сердце бешено колотится в груди.
И голове молнией проносится предательская мысль о том, как же хочется, чтобы он меня обнял...
У, слабачка! Тряпка! Возьми себя в руки!
— Громов! — рявкаю, вонзаясь ножом в куриное бедро. — Ты обещал меня не касаться!
— И, кстати, твердо держу это своё обещание, — говорит практически в моё ухо, так что я чувствую, как выбившиеся из косы волосы от его дыхания щекотят мне шею.
Наглец!
И стоит! Не отходит!
И, действительно, не касается меня! Но я чувствую его — крупное сильное тело за своей спиной. Горячее дыхание на своей коже. Глаза сами закрываются, ноги слабеют, пальцы... пальцы тоже.
Пока с грохотом на стол не падет нож!
Это, к счастью, отрезвляет.
— Громов! — рявкаю, практически переходя на крик.
— Всё-всё, уже ухожу. Нервные все такие...
Чтобы прийти в себя, на пару минут сажусь на табуретку.
Господи, ну, вот за что мне это?
Ну, я хотела просто спокойно жить, никого не трогая, растить ребенка, работать.
Как нарочно, в этот момент звонит брошенный на холодильнике телефон.
— Алина! У нас проблема! Поступил крупный заказ на букеты! Тут на заводе одном у директорши завтра юбилей. И сотрудники решили сделать коллективный заказ на букеты. От каждого отдела по большому дорогому букету, прикинь! — тараторит в трубку моя помощница и соседка Стася.
