— Я прокачусь тут недалеко? — спрашиваю у него разрешения, как в юности.

— Прокатись. И заодно кефирчику купи. Желудок что-то побаливает.

Он отвлекается на очередное сообщение, пришедшее на телефон.

А я, сделав себе мысленную зарубку обязательно посмотреть, с кем она там так увлеченно общается, выхожу за дверь.

Полночи не спал. Думал.

Пришел к выводу, что, вероятнее всего, Алинкина девочка — не моя дочь, как я уже успел подумать.

Ну, если бы была моей, наверняка же Алинка потребовала бы алименты? Так? Ну, даже если она не планировала жить со мной, то растить ребенка на что-то надо же было? Значит, кто-то другой ей эти алименты платит.

Но зерно сомнений было посеяно.

И я решаю всё проверить, тем более, что сделать это проще простого! Я помню, что Маринка, моя двоюродная сестра, дочка материного брата, работает в ЗАГСЕ. К ней и отправляюсь, жалея, что не додумался попросить ее телефон у отца. У меня-то, естественно, ничьих телефонов из местных родственников не было.

Казалось бы, зачем мне это...

Я толком не знаю ещё и сам.

С одной стороны, ещё месяц назад в бесконечной суете своей московской жизни, в постоянной круговерти дней, я не задумывался даже о детях. И неплохо жил, надо сказать!

Но с другой... Ведь приходило же на ум вот то самое, о чем постоянно твердит отец. Что годы идут, а после меня на земле ничего не останется.

Но... Что если да? Что я делать буду?

Вот на эти вопросы ответа у меня нет.

И, честное слово, я очень надеюсь, что все-таки нет...

Маринка узнаёт меня моментально и тут же выскакивает из кабинета, который делит ещё с двумя женщинами.

— Тимурчик, сколько лет сколько зим! А чего ты здесь, у меня? С Сергеем Васильичем что-то?

— Нет, Марин, у меня к тебе дело другого рода...

До этого момента мне казалось проще простого решить этот вопрос. А теперь вот стою перед человеком, с которым лет пятнадцать не общался и... не могу понять, как ЭТО у неё спросить.

Но она вдруг как-то странно опускает глаза...

И я ещё не понимая, почему, уже ловлю странный вайб — волнение и предчувствие... Что-то такое... Когда кажется, что зудят зубы и хочется судорожно сжать пальцы на руках.

— У меня к тебе вопрос об Алине Сладковой. Помнишь такую?

Она бросает молниеносный взгляд на меня и тут же снова его опускает.

Это настораживает! Но, с другой стороны, Марина мне — практически чужой человек, я почти ничего не знаю о том, как в принципе, она обычно себя ведёт.

— Помню. А что с Алиной?

— Да ничего с ней! Ну, чего ты такая пугливая стала? Что не скажу, сразу думаешь стряслось что-то.

— Ну, мало ли! Не позвонил, приехал. На работу. Ладно, бы домой явился, а то прям сюда.

— Потому что здесь, может, у тебя есть возможность посмотреть Алинкины документы. Есть же у вас копии того, что людям выдаёте. Я хочу знать о её ребёнке. Фамилию, отчество и когда родилась.

— Зачем? Ты ж понимаешь, что такую информацию посторонним людям мы не даём?

Ну, что, Громов? Надо бы расколоться. Иначе просто ничего не узнаешь...

— У меня есть подозрения, что её дочка от меня.

Маринка долго молчит. Переваривает, видимо, информацию. Ну, всё! Теперь будет о чем посплетничать с роднёй и общими знакомыми! Но, собственно, когда это волновало меня?

— Может, ты потихонечку посмотришь там, у себя, и мне скажешь? Мне никакие документы, бумажки там всякие, не нужны, — уговариваю я.

И она внезапно решается.

Вскидывает на меня глаза. Внимательно и серьёзно вглядывается в моё лицо.

— Знаешь, я обещала Лидии Гавриловне не говорить, но думаю, она бы меня простила. Все-таки ребёнок без отца растёт. У Алининой девочки отчество Тимуровна. Дату рождения я не помню, но по срокам там ровно девять месяцев с момента твоего отъезда было. Поэтому Лидия Гавриловна и заподозрила...

Я не слышу продолжения.

У меня в ушах стоит гул. Такое ощущение неприятное бывает иногда, когда голова после пьянки болит. И вот ты наклоняешься шнурки завязать, а потом резко голову поднимаешь... И накрывают боль, гул и ощущение, что темнеет в глазах.

Ася — моя дочка?

Алинка сказала, что она — Александровна специально.

Почему она мне не сообщила?

Почему не сказала мать, если знала?

А отец? Тоже знает?

Пиздец.

Цветочный магазин заперт. Но внутри горит свет и на двери висит табличка, где написано, что при необходимости нужно звонить по алинкиному телефону.

Я не звоню.

Я жду.

Если позвоню, чего доброго догадается обо всем по моему тону, который я сейчас вообще контролировать не смогу, и сбежит.

Ищи потом, стучись, скандаль.

А мне всего-то надо спросить прямо и увидеть реакцию.

Думая о своём, разглядываю улицу.

Взгляд скользит по стеклянной стене кафе напротив.

И я вдруг вижу!

Алинка сидит за столиком у окна. С мужиком. Ну, естественно! По-другому и быть не могло!

Сканирую пространство. Недалеко от входа припаркована та самая тачка, в которую она тогда, ночью, прыгнула. Сто процентов это она!

Стекло немного отсвечивает, мне толком не видно его лицо, но зато видны их сцепленные руки! Они за руки держатся, как влюблённые!

Треш какой-то!

То есть она родила от меня ребенка. Скрыла это. И теперь, когда я вернулся, решила продинамить, ничего о девочке не сказав? Охеренно.

Меня подмывает пойти в кафешку и устроить там Армагеддон.

Я держусь только на одной мысли. Что мне надо чуть-чуть остыть. Самую малость. Чтобы все-таки задать ей риторический вопрос. "Ася — моя дочка?"

Выходят.

Она с букетом цветов.

Значит, как от меня взять цветы — так это нет! И плохие они, и она любит только цветы из своего магазина!

А тут вон, поглядите-ка, прижимает к себе какие-то уродливые, жёлтые, похожие на подсолнухи, только маленькие будылки.

Конечно, от любимого мужчины она бы и веник с радостью приняла. Но любимый мужчина — это не я...

Вот честно! Меня уязвляет понимание этого.

Потому что она явно предпочла мне другого! А ещё потому, что... Я всё равно не готов бросить попытки её добиться!

В смысле, Громов?

Чего это ты там "не готов"?

Эта засранка, вообще-то, скрыла от тебя ребёнка!

Отомстила? Отомстила за якобы измены мои.

Но это — вещи из разных весовых категорий! И одно дело изменять, а другое ребёнка оставить без отца! Я-то, получается, только одной Алинке больно сделал. А она? Она нанесла вред сразу троим людям! Мне — потому что обманула, ребёнку — потому что оставила без отца, и себе — потому что... Хрен знает, почему! Но нанесла, я уверен!

Она садится в его машину. Он везёт ее.

Еду следом, как привязанный.

Ненавижу себя за эту слабость, но еду!

Возле её дома они прощаются.

Нет, Сладкая, не спишь ты с ним. Пока. Иначе бы точно засосал тебя прямо там, в салоне. Но хренов джентльмен выходит, дверь открывает, руку подаёт.

Сука. Бесит. Как же не накостылять ему?

Держись, Громов, не при ней только!

Но когда, проводив её до подъезда, мужик возвращается обратно, я выхожу ему навстречу.

Оцениваю, заступив дорогу.

Молодой. Смазливый. Даже чересчур. Среднего роста. Худощавый. Тачка классная. Прикид модный. Такой — мамочкин мальчик, весь из себя правильный.

— Добрый вечер, вы чего-то хотели? — доброжелательно обращается ко мне, не понимая моих намерений.

— Хотели. Мы хотели сказать тебе, что к Алинке больше приезжать не нужно.

— А то что? — тем же доброжелательным тоном борзо спрашивает он.

— А то голову оторву и собакам скормлю.

— Ух, какой ты грозный! — восхищённо.

Издевается, что ли? И даже не страшно?

Сжимаю руки в кулаки, шагаю ближе.

— Ладно-ладно! — поднимает ладони вверх, типа сдаётся. — Не надо руки распускать. Вы, я так понимаю, тот самый Тимур Громов, который когда-то очень обидел Алину? Можете не отвечать, я сам вижу.