На ней надето что-то романтичное, светлое, в мелкий цветочек, рукавчики-фонарики, глубокий вырез, подол доходит до колена. Она шагает, а в вырезе слегка мелькает бедро... Красивые икры, розовые ноготочки видны в босоножках...

И это беспредел просто, но...

Я чувствую, как у меня встает.

— Привет, Сладкая, — зачем-то называю ее так, как звал когда-то. Хоть и понимаю умом, что вообще никакого права на это не имею!

— Я больше не Сладкова, — поджимает губы, отводя глаза в сторону.

— Замуж вышла? — просыпается во мне Капитан Очевидность.

Кивает, открывая дверь в холодильник и пропуская меня внутрь.

А когда мы оказываемся вдвоем в замкнутом пространстве, на меня внезапно наваливается какая-то глухота, что ли. Я вообще не слышу, что она мне там рассказывает про цветы! Я сбоку рассматриваю ее лицо. Вздернутый маленький носик, алые губки, ушко с капелькой сережки. И в голове — гул! Нет, я не маньяк какой-то там! Но... Как бы хотелось мне сейчас губами вжаться в это ушко. От волны возбуждения передергивает так, что руки в кулаки сжимаются, чтобы терпеть и не сделать ничего этакого!

— Ну, так что будешь брать? — поворачивается ко мне, чуть улыбаясь. Успокоилась, взяла себя в руки — посмотри, Громов, как эта девчонка научилась владеть собой! По взгляду ее и не скажешь, насколько была обескуражена моим появлением здесь еще пару минут назад! — Какое количество? И что — розы, хризантемы, гвоздики? Цвет? На кладбище для кого? Для Лидии Гавриловны?

Надо же, помнит, как мою мать звали!

— Да, давай розы. Красные. Десять штук, — отмираю я, наконец. — Никакой упаковки.

Вытирает стебли, связывает их лентой под цвет бутонов.

А я зачем-то придумываю повод как-то продолжить общение! Но это же глупо, Громов! Ну, тебе же ясно дали понять, что девушка замужем, ребенок опять же... А кольцо? Кольца, кстати, нет на пальчике. Но какие у нее ручки... Снова зависаю, разглядывая ее, забыв напрочь и о ребенке, и о старухах.

Расплачиваюсь, забираю букет.

— Может, по старой памяти пообщаемся, в кафе посидим? — спрашиваю, косясь на бабок. Они ловят каждое слово — переглядываются, понимающе кивая друг другу.

— Извини. Я не могу, — вскидывает на меня глаза.

И я отчетливо читаю в них обиду и боль. Но только мгновение. На секунду только. А потом она мило мне улыбается и поворачивается к бабкам, давая понять, что разговор со мной окончен.

— И так, милые дамы, на чем мы с вами остановились?

На выходе из магазина меня догоняет девочка, протягивает, смущаясь, похожую на бутон розы, красную лампадку.

— Возьмите. Мы когда к бабушкам с мамой ходим, всегда такие лампадки берем. Когда горит огонек, им оттуда, — поднимает глаза к потолку. — Нас видно становится.

Тянусь за картой, чтобы заплатить, но девочка качает головой.

— Не надо! Мама сказала, так дать.

Поворачиваюсь, киваю Алине, задумчиво глядящей мне в след.

И уезжаю.

И вот ведь странное дело. Стоит только врубить радио, чтобы музыкой выбить дурацкие мысли из моей головы, как оттуда тут же начинают доноситься звуки преследующей меня сегодня песни!

Шло время в игре бесполезной.

И кончился дьявольский бал.

И понял тогда, что стою я над бездной,

Когда я тебя потерял...

Не знаю, что со мной. Просто вот наваждение какое-то!

Нет, может, это элементарно из-за того, что мне здесь, у отца, скучно просто дико, но я места себе не нахожу. От сигарет уже тошнит — я столько даже в армии не курил.

Вот как с кладбища приехал, так и тянет куда-то — но и понять не могу, куда мне надо ехать, что нужно делать, чтобы успокоиться.

— Чего ты там так долго, в магазине-то? Тут до ближайшего супермаркета пять минут ходьбы! — снова ворчит отец, пока я чищу рыбу. И вот нет, чтобы там, в зале сидеть, телек смотреть, ковыляет вслед за мной с ходунками. Три метра за полчаса прошел, весь в испарине! Ну, вот что за человек? — Да вы там, в Москве своей, совсем пешком не ходите, за хлебом и то на машине. Тимка, ну, кто так рыбу-то чистит? Глянь, чешуя на стенки летит! Ну, ты над ведром, что ли, чисти! Кто убирать будет?

— Я на кладбище ездил, — невпопад отвечаю ему. — Там убрано, кстати. И цветы в вазе стоят.

— Цветы? — переспрашивает отец, но по виду его я понимаю, что он в курсе, от кого этот неожиданный букет. — А-а, ну, цветы и цветы. День рождения все-таки.

Кошусь на него. Не, ну, мертвых ревновать смысла нет, конечно, но все-таки, батя, тебе не интересно, что у матери за тайные поклонники были? Но не спрашиваю. Потому что если спросишь, он же голову забьет своими рассуждениями.

— Отец, ты б лег! А то снова скорую ночью вызывать придется, — не выдерживаю, глядя, как трясутся его руки, упирающиеся в ходунки.

— Движение — жизнь. Знаешь, как мой батя, твой дед, говорил? Сядешь на ноги, попробуй еще подняться, а если сляжешь — всё, считай, помер. Так что я еще повоюю. Может, удасться на внучков посмотреть!

Этот туда же... Помню, как мать вечно внуками этими донимала! Как ни позвонит, так вечно тему в эту сторону сворачивает.

Жарю рыбу. Варю макароны. Накрываю нехитрый стол.

Отец уже давно в ожидании посматривает в сторону бутылки с коньяком. Нет, алкоголиком он не был никогда, но бывало, что с работы в хорошем подпитии приходил. Помню, как мать его ругала, но так, без злобы, с умилением каким-то. Как обязательно усаживала за стол на кухне и заставляла поесть. И он уплетал жареную картошку...

Да, Громов, о тебе некому так позаботиться, когда с корпоративов еле живой приползаешь...

— Наливай! — командует старик, заметно оживляясь. — Такой повод сегодня. Лидочке было бы... семьдесят пять было бы! Еще молодая совсем!

— Отец, ну, какой "наливай"? Позавчера у тебя давление шпарило за 200! Тебе вон — валерьянку пить надо, а ты все о коньяке думаешь!

— Да ты че? Да я, может, в последний раз в жизни! Да за Лидочкин день рождения не выпить? Наливай, я сказал!

Наливаю. Себе полную. Ему на донышко.

Смотрит с укоризной, но не возражает.

Не чокаясь, выпиваем. Закусываем. Молчим.

Меня немного отпускает. Даже как-то по-другому видится вся окружающая действительность.

Посматриваю на отца.

Нет, ну, в принципе, можно его и забрать.

Свою квартиру сдать. А самому снять двушку где-нибудь поближе к работе. Чтобы у каждого из нас была собственная комната. Нанять ему сиделку на день. А ночью сам присматривать буду.

От этой мысли прямо облегчение какое-то наступает. Потому что в интернат как-то неправильно... мать бы мне этого не простила!

Наливаю себе вторую.

— Тимка, — начинает отец, выразительно переводя взгляд с бутылки на свою рюмку. — Начисляй! У меня есть тост.

Со вздохом "начисляю". С батей спорить бесполезно.

— Выпить хочу за то, чтобы ты, наконец, понял, для чего жизнь человеку дадена.

— И для чего же? — смеюсь я.

— А чтобы не прожигать ее бессмысленно. А ты прожигаешь...

Ага, вот с тобой здесь и прожигаю! А там... Там, в Москве, сейчас такие дела без меня делаются! Вон Макс целый день написывает! И надо поскорее что-то решать... А я всё никак не могу!

И ещё теперь Алинка перед глазами всё время.

Красивая. Зараза такая.

Чего она ко мне прицепилась?

Нет, конечно, она не виновата. Это я почему-то прицепился к ней... Так и стоит перед глазами. В фартучке этом нелепом, в платьице, с косой, лежащей на плече. Интересно, если косу развязать, какой длины будут её волосы?

Встряхиваюсь, пытаясь избавиться от дурацких мыслей. Но они, как рой ос, снова слетаются на мёд. И я зачем-то фантазирую о том, как трогаю эти волосы, как сжимаю в кулаке эту тяжёлую косу, пока она стоит в догги, а я на коленях сзади...

Возбуждение обрушивается горячей волной, больно ударяя в пах. Становится жарко до головокружения.

Алинка — зараза такая... Или Алинка тут не при чем, а просто у меня давно не было секса?