Он сбивает меня с толку. Я просто пытаюсь понять, к чему весь этот разговор! Поэтому пропускаю мимо ушей издевку, явно слышимую мною в его словах.

— Ну, допустим, это я. И?

И вдруг выражение лица парня кардинально меняется. Он нагло вскидывает вверх брови и разводит руки:

— Ты, Тимур... Э-э-э, Тимур Сергеевич, просто в своё время тупо проебал потрясающую женщину. А теперь вдруг осознал, что за бриллиант был в твоих руках, а всё, поздно. Такие, как Алина, предательства не прощают.

— Да, что ты, сука, знаешь об Алине? Да как ты... - ну, разве я виноват, что он сам нарвался? Разве я виноват, что он посмел мне сейчас такое говорить?

Ярость застилает глаза.

Но тело... Тело столько раз бывало в передрягах, столько раз вынуждено было драться, спасая жизнь, что реагирует на оскорбление... Впрочем, хер знает, в чем оно, это оскорбление? Я не задумываюсь особо.

Просто сжимаю пальцы в кулак, размахиваюсь. Парень пропускает удар и, как и положено, сгибается пополам. Но потом как-то находит в себе силы сгруппироваться и отклониться от второго удара. И теперь уже огребаю коротким в глаз я.

Отскакивает, вставая в стойку.

— Слушай, — выдыхает с болью. — Подумай, как больно ей было тогда. Подумай! Ты же снова разобьешь ей сердце и кинешь! Свалишь в свою Москву. А она здесь останется, потому что здесь у неё всё, вся жизнь. Я просто пытаюсь тебе объяснить, что нельзя так с ней.

Дверь из подъезда открывается, выпуская к нам Алинку.

— Что вы делаете? — кричит испуганно.

Парень показательно опускает сжатые в кулаки руки вниз.

— Всё, Алин, я уезжаю. А ты... В общем, если что, я всегда на связи и всегда готов... помочь. Ну, ты знаешь, да?

Он прыгает в машину и моментально сваливает.

И нет, я, конечно, вполне успел бы его догнать, но...

С появлением Алинки у меня возникает более важная причина для гнева.

Шагаю к ней.

И останавливаюсь.

Потому что...

Ну вот этот... Мудак её жалел, получается, а я? Я снова с претензиями? А еще я снова подрался...

И он ее защищал. А я? Кого сейчас защищал я? Себя?

Сбившись с мысли, и быстро теряя свой запал, а с ним и злость на неё, вдруг думаю о том, что Алинка, действительно, очень красивая. Настоящий бриллиант. И она не избавилась в свое время от ребенка. От моего ребенка. А родила. Воспитывала. Любила.

Это как-то... меняет, в общем, суть...

— Громов, ну, сколько можно, а? Ну, почему ты такой? — хныкает она. — Второй день подряд приезжаешь, дерешься здесь, шумишь! Оставь меня в покое, умоляю тебя!

— Не могу, Алин, — тяжело вздыхает в ответ.

— Ну, почему? Почему не можешь?

— Ты и сама знаешь, почему. Я вот только сейчас узнал. Потому что Ася — моя дочка.

От неожиданности этого заявления я теряю дар речи и просто не могу, не могу, не могу придумать ответ!

И уже не важно, как он узнал.

Врать и изворачиваться тоже бессмысленно.

Медленно выдыхаю, пытаясь унять бешеный стук сердца.

— Поговорим? — кивает в сторону своей машины.

Послушно иду к ней.

Как галантный джентльмен, коим Громов никогда не был, открывает мне дверь с пассажирской стороны.

Сажусь.

В голове пусто. Ни единой идеи о том, что говорить ему, нет.

Что делать?

Что скажет?

Что потребует?

Нет, постойте! С чего бы ему требовать? Во всём виноват только он один! И на этом надо стоять! Потому что это и только это и есть истина!

Мне бы снова пойти в наступление, насочинять с три короба, обмануть, сбить с толку! Ведь хороший же способ! Ведь получалось же уже!

А я не могу. Не могу! Нет, не потому, что боюсь Громова или мне жаль его. Потому, что как-то враз наступило какое-то опустошение, стало безразлично и не важно, знает он или нет.

— Она родилась недоношенной, маленькой. Сил не хватало, чтобы грудь сосать. Не наедалась, кричала день и ночь. Мне некому было помочь, объяснить, что делать, — зачем-то вдруг начинаю говорить я. Вряд ли Громову нужна эта моя правда. Вряд ли он захочет жалеть меня. Да и мне жалость не нужна! Я просто хочу рассказать, что мы и без него выжили, как бы нам ни было плохо. — Мама моя тогда уже совсем плоха была. Отец пил с горя. Как же мне тяжко тогда было, кто бы знал!

— Почему ты не позвонила мне? — хрипло спрашивает Тимур.

Я слышу в его голосе что-то такое, едва сдерживаемое, глухое, сильное. Я не понимаю, что именно! Я не понимаю, это из спектра хороших или все-таки плохих чувств!

— Потому что... ты не тот человек, на которого можно положиться. Ты не тот, кто не предаст и поддержит. Ты не тот, кто не бросит в трудную минуту! Ты не тот, кто будет любить замученной, исхудавшей, с немытыми волосами, ненакрашенную, нестриженную! Ты мне изменял, когда я была молодой и красивой! Ты бы мне изменял и когда я сидела дома с младенцем! А я всё время жила бы в аду!

Я не понимаю, что кричу! Осознаю это, только когда идущий мимо машину мужчина останавливается и стучит в окно.

Громов опускает стекло с моей стороны.

— Что у вас происходит? — говорит пожилой мужчина с собакой на поводке.

— Извините, жена немного... вспылила. Всё нормально у нас, — улыбается ему Громов.

Опускает стекло.

— Ты не стал бы жить с нами и растить Асю. Так зачем тогда мне было тебе сообщать?

Он долго молчит. Задумчиво смотрит вдаль, постукивая пальцами по рулю.

Не дождавшись ответа, я продолжаю. И мне, если честно, от того, что я рассказываю, уже становится легче.

— Когда в очередной раз мы загремели в детское отделение, в больницу неожиданно пришла Лидия Гавриловна. Сказала, что всё знает. Я не стала отпираться. Но предупредила ее, что если скажет тебе, то я никого к ребенку не подпущу. Она согласилась не говорить. Приходила каждый день. Смеси покупала, вещички детские, мне продукты, — у меня начинают дрожать губы, потому что всё, чего не было в самом Громове, с лихвой было в его родителях. Эти люди стали мне родными. Они нянчились с внучкой, они обо мне заботились, маму мою хоронили...

Все-таки срываюсь, не выдерживаю и начинаю плакать. Жалко себя ту, несчастную, одинокую девочку, которой тоже хотелось иметь сильную мужскую спину, за которую можно было бы спрятаться, но которая уже тогда понимала отчетливо, что выбрала не того мужчину.

Притягивает меня к себе.

Я сопротивляюсь. Я не хочу, я не могу! Это ведь всё из-за него! Вся моя боль, мои страдания, моё одиночество — всё из-за вот этого человека! Всё могло сложиться иначе, если бы он был другим! Единственное... любила бы я его, если бы он был другим? Не знаю.

Ну, давай, Громов! Давай! Проси прощения, извиняйся за то, что был таким гадом!

Но... он молчит... Просто руки гладят меня по спине. Просто губы касаются моих волос.

И я даже на мгновение успеваю подумать, что может быть была неправа...

— Значит так, — говорит Тимур, когда я, успокоившись, отстраняюсь.

Меня настораживает начало этой фразы. Внутренне я напрягаюсь, сердце сжимается.

— Я думаю, нам с Асей нужно познакомиться поближе. Пообщаться. И сказать, что я — её отец.

Ага, а потом ты снова уедешь, а ребенок привыкнет, будет скучать, ждать.

— А мне кажется, не нужно ничего менять. Лучше оставить, как есть, — пытаюсь спокойно реагировать я.

— Чего? — у него каменеет лицо. — Как это так?

Открываю рот, чтобы объяснить, но он продолжает, не давая:

— Я имею право, между прочим!

— Какое? Какое право ты имеешь? Тебя не было столько лет! Ты уедешь через пару дней, а я что буду ребёнку говорить, когда она начнёт спрашивать о тебе? Что папа её кинул?

— Я её с собой заберу.

И нет, конечно, я вовсе не желаю даже думать о том, чтобы возобновлять хоть какие-то отношения с Тимуром, но в голове проносится мысль: "Её заберешь. А как же я? Я, по-твоему, здесь останусь?"