Он явно помощнее меня будет. Одет дорого и так, специфически, — кожаный пиджак, хорошие туфли. Стрижка короткая совсем, почти лысый. Мощная бычья шея. Увесистые кулаки.

— Алина, открой, пожалуйста, давай поговорим, — говорит ласково с явным ощущением собственной вины. — Я был не прав. Давай обсудим.

— Эй, мужик, что же ты извиняться без букета пришёл? — пытаюсь "зайти" с шутки.

— На кой ей букет, если она цветочным магазином владеет? — резонно замечает он. Но косится на меня недобро, особенно на мой букет.

Прагматичный какой. Цветы, значит, не надо?

— Ну, конфет бы купил. Магазина сладостей же у неё нет.

— А ты кто такой, вообще? — оборачивается, мгновенно разгоняясь от видимого спокойствия до ярости, от которой его лицо багровые, а глаза наливаются кровью. — Ты что здесь делаешь?

— К Алине пришёл, — чувство самосохранения должно было бы включиться, но оно не включается! Наоборот, отчего-то мне просто позарез нужна информация об этом мужике! И я, как истинный Камикадзе, пытаюсь не получить.

— Я — её муж! А ты кто такой? Что здесь делаешь? — он явно себя подогревает своими же словами. И, выходя из себя, сильнее сжимает кулаки.

Да, блять, я таких, как он, знаю! Такие только пугать могут, а в драку не кинутся.

— Прекратите! И уходите отсюда немедленно! — доносится из-за двери Алинкин голос. Подумав, она добавляет. — Иначе я полицию вызову!

— Если муж, почему тебя не впускают?

— Не твоё дело! Какого хера вообще ты возле моей бабы отираешься? Мудак! Сейчас я тебя...

Вопреки моей уверенности, мужик вдруг резким движением бросается на меня.

Из-за букета среагировать и врезать ему, я не успеваю. Зато инстинктивно успеваю хлестнуть его розами по морде. Шипы впиваются в мои ладони, но, видимо, и в его рожу тоже.

Пока мужик вопит, потеряв ориентацию, швыряю розы и, размахнувшись, кулаком заряжаю ему в живот.

За моей спиной Алинка распахивает дверь, что-то испуганно крича.

Пока мужик соображает, запихиваю ее внутрь, залетаю туда сам и запираюсь.

— Ну, что, Алиночка, давай-ка, девочка моя, объясни мне, кто это такой и чего он от тебя хочет! И заодно, будь добра, помоги шипы достать!

Протягиваю ей свои кровоточащие ладони, в которых, как иголки у ежа, торчат шипы ей предназначенных роз...

Ребенок с котом в обнимку выглядывает из комнаты, увидев меня, улыбается, и тут же скрывается в своей комнате.

Мужик лупит кулаками в двери. Соседи возмущенно что-то кричат из своих квартир.

— Армагеддон. И что ж ты, Сладкая, за человек-то такой, а? Не умеешь спокойно жить, да? Вечно у тебя проблемы какие-то!

Уверенно прохожу на кухню — расположение комнат я теперь знаю.

— Да что вам всем от меня надо? — заходит следом, сползает по стене на табуретку.

Если бы я знал... Если бы я знал...

Сидит у меня на кухне.

Посматривает по сторонам, как у себя дома.

Ладошки свои выставил так, чтобы я, не дай Бог, не проглядела его страдания!

Ещё и объяснений каких-то требует от меня. Как будто имеет на них хоть какое-то право!

— Да-да, — поощрительно кивает мне, дергая бровью. — Расскажи, чего ему от тебя надо!

— А тебе?

— А мне надо, чтобы ты меня полечила. Как я такими руками за руль возьмусь?

Хорошо хоть Маренцев ушёл. Иначе бы заставил все-таки выйти и ещё час, а то и больше, ел мне мозг чайной ложечкой. О том, как он меня любит и как хочет вернуть.

Маренцев был моей единственной попыткой забыть Громова. Неудачной, надо сказать. Хотела наладить жизнь и вычеркнуть свою первую любовь из памяти, но сделала только хуже.

Он так меня добивался, что я однажды решила — ну, живут же люди как-то без любви! И мы поженились.

Но жить вместе не смогли. Во-первых потому, что Маренцев дико ревновал. К прохожим, с которыми меня угораздило поздороваться. К клиентам, которые мне улыбались, когда покупали цветы.

Во-вторых, он пил. Но это я, как водится, узнала уже после свадьбы.

А в-третьих... Хотя это, скорее во-первых и во-вторых... Я его не любила. Не хотела. И ничего не изменилось со временем. Стало только хуже. Моё безразличие сменилось неприязнью, а потом и отвращением.

— Да не расстраивайся ты так, — Громов, видимо, приняв мою задумчивость за что-то другое, потянулся через стол и схватил своей окровавленной рукой мою.

Ну вот как тут не расстраиваться?!

Смотрела на него и понимала, что я такая дура! Такая дура, Боже мой!

Любить Громова было не за что. Он был не способен на верность, на семейные отношения. Он был прожигателем жизни, человеком-праздником — сегодня здесь, и всё вращается вокруг него, а завтра... Завтра прыгнет в свою тачку и ищи ветра в поле!

И мне ни в коем случае нельзя было поддаваться ему! Просто ни за что.

Это он сейчас напорист и шикарен — тут тебе и обожание в глазах, и цветы, и на балкон залезть, рискуя сломать себе шею. А вот получит желаемое. И всё. Нужен новый объект для завоевания.

Да только сейчас я уже не имела права снова оказаться с разбитым сердцем и отсутствием желания жить. Потому что у меня была дочка. И ради нее нельзя было позволять втаптывать себя в грязь...

Решительно встаю, оттолкнув его ладонь. От царапин с его руки на моей ладони остаются следы крови. Достаю из кухонного ящичка с лекарствами перекись, приношу из спальни ватные диски.

Сажусь рядом с ним, подвинув табуретку.

Всё это время, хоть и не смотрю, чувствую его взгляд на себе. Внимательно следит за каждым движением. Так кот отслеживает перемещения мышки в ходах под полом, чтобы в какой-то момент, когда она забудет о слежке, когда расслабится, обманувшись в своей неуязвимости, сцапать и сожрать на месте.

Громов сожрет, стоит мне только расслабиться хоть немного!

Но это если я ему позволю! А я не позволю!

— Клади руку!

Вытягивает на стол перед собой. Вниз ладонью. Хотя отлично же понимает, что нужно перевернуть ладонью вверх!

— Переворачивай! — командую, всем своим видом давая ему понять, что я недовольна его странным поведением.

— Потрогай меня, — его шепот в тишине кухни производит на меня впечатление взрыва!

Я вздрагиваю, отшатываясь в сторону.

Сумасшедший!

— Сейчас сам себя обрабатывать будешь! — психую, бросая на стол смоченный в перекиси ватный диск.

— Всё-всё! Молчу-молчу, — переворачивает ладони, но, естественно, не замолкает. — Что ж ты недобрая такая, а? Это он тебя разозлил?

Во дает! Он реально думает, что я из-за Маренцева? Смешно!

— Нет, он давно уже меня не может разозлить.

С тех пор, как мы разошлись с ним. Ну, разве что из-за нежелания дать мне развод... Но и то... Мне как-то без надобности был чистый паспорт. А он, кроме своих редких приходов с мольбами о прощении, больше ничем не докучал. Наоборот, так как работал в полиции, да еще и был при должности, способствовал тому, что у меня никогда не было проблем с моим магазинчиком — ни бандиты, ни менты, ни налоговая меня не трогали.

Поэтому мне было выгодно, да.

— Не разозлил, потому что я вмешался. Но мог да? — радостно спрашивает Громов.

Ему до тебя, как младенцу до дедушки...

Молча вытаскиваю из его ладони обломавшийся и глубоко засевший шип.

— Ай-яй! Больно! — дергается Громов.

Едва сдерживаю себя, чтобы не подуть ему, как маленькому, на руку! Стоп, Алина! Он же специально тебя на сочувствие провоцирует!

На кухню заглядывает Ася.

— А что это вы тут делаете? А Маренцев уже ушел? — сыплет вопросами.

— А чего это ты папу по фамилии называешь? — с напускной строгостью спрашивает Громов.

— А он мне не папа. А мой папа красивый и молодой. Да только он уехал покорять Москву и забыл про маму...

Сижу, затаив дыхание. Вот это подстава!

Но вдруг прокатит? Господи, пусть Громов ничего не поймет! Ну, пожалуйста!

— Говоришь, уехал Москву покорять... - задумчиво произносит он.