Он такой чувственный. Он такой страстный. Он так стонет жарко. Он весь в эмоциях. И сейчас...

Его ресницы подрагивают, когда мы целуемся. Прерывисто вдыхает кислород, на мгновение отрываясь от меня и снова, снова, снова впиваясь языком, губами, зубами!

Он со всеми такой?

"Ну, конечно, со всеми, Алинка! Если бы только с тобой, то не трахал бы всё, что движется!" — это, видимо, разум, найдя входную дверь, пытается вернуться. Но Громов "дверь" эту обнаруживает и захлопывает, подхватив меня под ягодицы и усадив на кухонный стол.

Чашки рассерженно звякают о тарелки.

Я пытаюсь вспоминать, что нужно сейчас сказать, чтобы это прекратить.

Но юбка платья каким-то непонятным образом оказывается вдруг где-то на талии, а трусики как будто только этого и ждали, чуть ли не сами отъезжают в сторону.

Подушечки его пальцев скользят по мне там, внизу. Погружаются внутрь. Мокрые, ласковые вжимаются куда-то в лобок и потом лёгкими круговыми движениями... запирают входную дверь, избавив меня от ненужного разума насовсем.

Ловлю его руки. Не помню зачем.

Но не затем, чтобы остановить.

Чтобы остановить, я уже не могу.

Просто у меня темнеет перед глазами. Просто там, где он касается, словно дрожит всё и накатывает, накатывает, чуть-чуть не доходя до предела...

Он кусает мне шею. Как будто метит. А потом, как будто избавляя от боли, зализывает места укуса языком.

Почему-то эти укусы и скользкие касания его пальцев как-то синхронизируются во мне! И от них у меня закатываются глаза. И тело зачем-то выгибается, упираясь грудью в его грудь.

Соски трутся о кажущийся сейчас жутко грубым гипюр.

— Не могу больше... - стонет он в моё ухо.

По голосу слышу — правда не может, такое страдание в нём, словно ему больно.

Моя рука вдруг оказывается схвачена и перенесена на его твёрдый член, едва сдерживаемый штанами.

— Снимай! — хрипло командует он.

И я бы возразила, правда! Но... Его пальцы ускоряются, рисуя круги вокруг самого чувствительного местечка... Потом два из них входят в меня до упора, а большой ложится ровно на клитор.

И он трахает меня пальцами. И я такая мокрая, что там такие пошлые влажные звуки издаются. И это по какой-то невероятно дикой, жуткой просто причине тоже возбуждает меня!

Невольно от остроты ощущений сжимаю его член через штаны.

— О-о-о, — задыхаясь стонет Громов.

И это так горячо, что мне хочется ещё слышать...

И я, ничего уже не соображая, стягиваю вниз его штаны, освобождая огромный чуть изогнутый в бок, налитый кровью член.

С бешено стучащим сердцем и пересохшим едва способным дышать распахнутым ртом я смотрю, как он подстраивает меня под себя, подтягивая к краю стола.

Смотрю, как проводит по члену, оголяя красную налитую кровью головку, как размазывает капельку смазки по ней.

И я хочу его внутрь. Так сильно хочу, что у меня от этой потребности, кажется, внутри всё трясется! Это дикость, и бред какой-то! И я бы никогда и ни за что...

Но я буквально пульсирую вся, когда Громов касается членом меня между ног, когда проводит шелковистой твёрдой головкой снизу-вверх, а потом опять вниз... И, на мгновение зависнув в этом невыносимом ощущении, медленно и плавно входит внутрь.

"Боже, что я наделала" — успеваю я подумать.

Но потом забываю испугаться этих своих слов.

Потому что, ловя мой взгляд, он начинает медленно двигаться внутри меня. Медленно и очень глубоко. Так глубоко, что мне даже больно. Но это такая странная боль. Боль, от которой хочется стонать в голос. И кусать его за шею так, как он кусал меня недавно...

И я кусаю. Несильно. Просто сжимаю зубами его кожу на ключице, языком чувствуя, какая она солёная и влажная на вкус.

Он сдавленно стонет.

Толчки ускоряются.

Внизу живота словно сжимается тугая пружина.

И я хочу, чтобы она лопнула. И одновременно боюсь этого! Но уже не могу ни о чем другом думать. И даже не понимаю, что двигаюсь навстречу этим толчкам.

Он подхватывает меня под колено, задирая его к груди. И трахает с громкими влажными шлепками, языком тараня судорожно распахнутый рот.

Пружина неожиданно резко разжимается, меня словно молнией прошивает. Бёдра дрожат. В глазах темнеет. И я сама чувствую, как сильно и ритмично сжимаю его член внутри. Какой он огромный. И что, кажется, становится ещё огромнее...

А потом он резко покидает меня и кончает на живот...

"Ну, что, идиотка, доигралась?" — приветствует меня вернувшийся разум...

— И мне нельзя остаться на ночь? — повторяю вопрос во второй раз, не веря своим ушам.

То есть... Что сейчас получилось, а, Громов?

Девушка использовала тебя в качестве няньки, потом получила удовольствие тоже не без твоей помощи, а теперь в полночь выставляет тебя за дверь? И тебе надо ехать через весь город ночью...

При том, что ты уже размечтался забраться в её постель.

Обалдеть.

Мне это... непривычно.

Обычно от моих подружек хрен отобьешься — так и норовят после секса пробраться в мою холостяцкую берлогу. И желательно задержаться в ней на подольше. Или у себя оставить...

— Тебе не понравилось? — искренне не понимаю я.

Мне казалось, что понравилось. Да я уверен! Она кончала. Она стонала. Ей было хорошо.

А ещё... не знаю, как бы это объяснить, но вот секс... Идёт, допустим, процесс... И ты смотришь на бабу. И что думаешь? Ну про сам процесс. Про то, красивая ли у неё грудь. Про задницу там... Ощущения свои анализируешь.

Сегодня у меня было иначе.

Я ловил малейшие доказательства того, что ей со мной хорошо. Я поверить не мог, что она сдалась мне. Я был в какой-то невероятной эйфории от того, что держу в своих руках именно эту женщину! Почему-то было важно, что это — она. Почему я пока не понимал.

И ещё я кайфовал от того, что она сама меня целует и трогает.

И в самом конце, когда она кончала на моём члене. Когда я видел её расфокусированные, смотрящие мимо меня глаза, меня чуть не разорвало на части от оргазма! И даже не столько от самого процесса, хотя, надо сказать, процесс был что надо... Сколько от чего-то другого, более тонкого, более важного, что ли.

Я и сам ещё не понял, что это было.

Но очень хотел бы понять.

А для того, чтобы понять, нужно что?

Нужно повторить! И желательно пару раз ещё.

Да и мало мне! Я целую неделю добивался! Это как дорвался до обалденно вкусного блюда. Тебе позволили откусить ма-а-аленький кусочек и выдернули из-под носа тарелку. Я даже толком не успел распробовать!

Короче, в мои планы абсолютно не входило пилить ночью через весь город в квартиру к отцу. В мои планы входило столько разврата, сколько Алинка никогда в своей жизни не видела.

— Нет. Мне завтра рано вставать, — отрубает она и решительно шагает в сторону прихожей.

Видимо, подразумевается, что я должен бежать следом? Ага, разбежался!

Продолжаю сидеть за столом и есть вытащенную из холодильника нарезку.

Выглядывает из прихожей в кухню.

— Долго мне ещё ждать? — раздражённо.

— Не жди. Иди, ложись. Я сам захлопну, когда уйду.

— Громов! — потешно сводит бровки. — Я знаю тебя! Уйдёт он! Обманщик!

— Алинка! Чего тебе от меня надо? Я тебе свою руку и сердце пообещал. Считай, что самое дорогое отдаю. А тебе жалко, что я посплю рядом? Подушку зажала?

— А мне не нужна твоя рука.

— А сердце?

— И сердце тем более. Оно у тебя... неправильное. Мне такое не надо.

— Чего это? Нормальное у меня сердце.

— Оно любить не умеет, — поджимает обиженно губы.

Замираю, не донеся очередной ломтик колбасы до рта.

Не умеет?

Смотрю на неё. Она устало трет глаза. Тушь размазывается немного под левым.

Коса растрепалась. Прядки так живописно торчат в разные стороны, что сразу видно — девочку качественно и горячо только что отлюбили. И мне даже немного гордо за себя в этом плане...