– Женя… – уже рядом окликнул Иван.

Я оглянулась, солнце ударило в глаза – прослезилась и сжала губы, чтобы не расплакаться, а в груди тепло дрогнуло.

Он не сел в такси, остался!

– Давай поищем вместе… Где он обычно бегает? – спросил Иван и поставил чемоданчик на снег у торца дома.

– Я не знаю… он никогда не убегал от меня… – ответила, едва справляясь с дрожью в голосе. – Он маленький… он же замёрзнет… Он… – а дальше не смогла продолжить: подбородок задрожал и слёзы хлынули из глаз.

– Жень, не реветь! Сейчас найдём! – уверенно выдал Иван и пожал меня за руку, а затем развернулся и взобрался на самый высокий сугроб.

Я мазнула варежкой по носу и перелезла через самый низкий сугроб к деревьям… и вдруг разглядела крохотные следы.

– Он там! – закричала так, что в горле запульсировало и от радости, и от напряжения.

Иван спрыгнул и полез за мной.

Ноги утопали в снегу выше колена, но мы рьяно пробирались вперёд. Я проваливалась, задыхалась, но шла за Иваном, высматривая эти крохотные следы. Сердце колотилось, ладони вспотели под варежками, хотя щёки обжигало морозом. Но единственное, что было важно: только бы Жулька не замёрз.

– Жуля! Малыш, где ты?! – уже ничего не видя, крикнула я: ветер выхватывал слёзы из-под ресниц, и картинка размывалась.

Между деревьями сугробы были не такими глубокими, а дорожка из следов тянулась дальше, и это придавало решительности и сил.

Сквозь слёзы смотрела по сторонам и приговаривала со страхом:

– Жулечка, ну куда ты делся, засранец! Найду – прибью!

– Не волнуйся, найдём. Он не мог далеко уйти… – погладил по спине Иван, поддерживая за руку.

Я закивала, надеясь на это, но сердце разрывалось.

Мы уже отошли метров на триста от дома, но Жульки нигде не было, только следы… И я уже сомневалась: а его ли? Неужели он мог так далеко отбежать? Он ведь тоже не любит холод.

– Жулечка, ко мне! Жу‑ля‑а‑а! Иди, мой хороший, у меня есть косточка… твоя любимая…

Иван уже шёл параллельно метрах в двадцати и тоже звал пса. Я остановилась на секунду, отдышаться и вслушаться в звуки. Под пуховиком уже вспотела, как мышь.

Иван тоже остановился, прислонился к стволу ели и смотрел на меня не отрываясь. Так дрожало внутри, а пульс в ушах заглушал все звуки вокруг.

– Божечки, что делать… – выдохнула я и вскинула голову к верхушкам деревьев. – Он всегда идёт на косточку, всегда… – не удержалась и заплакала навзрыд.

Иван пробрался ко мне, чертыхаясь и размахивая руками, и обнял без слов, а сам продолжал вертеть головой.

– Куда идти дальше? Вдруг это не его следы, а он ушёл в другую сторону? – всхлипнула я.

– Смотри! – неожиданно дёрнулся Иван и вытянул руку в сторону. – Видишь движение?

Я мигом отстранилась, мазнула варежками по глазам и всмотрелась в кусты.

На залитом солнце пятачке меж заснеженных кустов мелькнул красный комбез… и с визгом пропал.

– Жуля! – я рванулась вперёд, а добежав до кустов, неожиданно поскользнулась и вмиг распласталась на животе. Но этого было мало – вдруг поехала лицом… вниз: – А-а-а…

Задним умом вспомнила, что где-то тут был спуск к полянке с ручьём. Но остановиться было невозможно, под своей тяжестью я катилась и катилась по мягкому снегу плашмя. Снег забился во все щели: в рот, в нос, в уши… я отплёвывалась и пыталась задирать голову, но слишком быстро меня несло вниз.

И наконец, я остановилась, воткнувшись головой в снег. Подняла лицо, отплевалась и огляделась. Передо мной как ни в чём не бывало сидел Жулька и, высунув язык, будто смеялся надо мной. Снег налип на мордашку, примёрз белыми сосульками, лапы мелко дрожали, но глазки-пуговки сияли на солнце счастьем.

– Ах ты зараза! – прокряхтела я, пытаясь подняться, но руки проваливались в снег.

Едва поднялась, как сильный толчок в спину выбил из колеи, и я снова уткнулась лицом в снег.

– Да ё-моё! – отплевалась я.

– Прости, – засмеялся Иван и тоже еле поднялся.

А бесстрашная псинка запрыгала, звонко лая и вертясь, как веретено.

– Жуля! – задрожал мой голос. – Как ты мог?!

Тот замер, обернулся и бросился навстречу. Врезался в меня и завилял хвостом так яростно, что содрогалось всё тельце. Я упала на бок и прижала его к себе.

– Глупыш… маленький… ты меня так напугал… – заплакала я, зарываясь лицом в его тёплую шёрстку между ушами.

Жулька гавкнул и стал облизывать мои щёки.

– Фу! Перестань!

Иван отплевался, отряхнулся и засмеялся:

– Ну вот, нашёлся проказник.

Я подняла на него глаза, полные слёз, и выдохнула с облегчением:

– Спасибо, что не уехал, – прошептала, и слёзы закапали ещё яростнее.

– Эй, ну ты чего, всё же хорошо? – засмеялся Иван и снова обнял меня.

Я замерла, Жулька завошкался между нами, а Иван, будто не замечая неловкости, качал в объятиях.

– Всё, успокойся…

– Угу… – пролепетала я.

Он отодвинулся, так ласково улыбнулся, снял перчатки и обтёр мои щёки тёплыми пальцами.

– Ну вот, теперь получше, а то сейчас отморозишь свои красивые щёчки.

Я замерла на его глазах, сейчас таких ярких, сияющих от удовольствия, будто мы были вместе и ему было важно успокоить, поддержать меня, как самого дорогого человека. Даже дыхание перехватило.

А он снова надел перчатки, поднялся, стряхнул снег с моих рукавов и спины, как с маленькой девочки, так заботливо и трогательно, и легко поднял за плечи.

– Всё хорошо? – искренно заглянул в глаза.

– Всё-о-о… – снова заревела я, будто всё скопившееся напряжение не могло вылиться никак иначе.

– Эй, Женечка! – засмеялся Иван – и смех и грех! – и снова обнял, а мне стало так уютно в его объятиях, что, кажется, уже не могла остановиться плакать, лишь бы он меня обнимал ещё долго.

Так, Стрельцова, пора и честь знать!

Последний раз всхлипнула и отстранилась.

– Я обычно не плачу… – хлюпая носом и вытирая его варежкой, проговорила я.

– Знаю, – сдерживая улыбку, Иван отвёл мою руку от лица. – Не три, а то уже вся красная. Погоди… – и достал из кармана пуховика платок, голубой, в полосочку.

– Угу, – смутилась я, пряча глаза и ныряя носом в шарф.

Иван оглянулся на ту горку, с которой мы так удачно съехали, а потом – вокруг.

– И как нам теперь подняться? Ты это место наверняка знаешь как свои пять пальцев? Если обойдём по равнине, не утонем в какой-нибудь яме?

Я высморкалась, прищурилась, приставила ладонь ко лбу козырьком и огляделась.

– Туда точно не пойдём, – махнула вправо, – а вот тут всегда была дорожка… – кивнула влево. – Только круг придётся сделать, чтобы и правда не утонуть.

– Значит, поползли? – улыбнулся Иван.

– Давай немного передохнём, – уже с облегчением попросила я и кивнула на упавшее дерево. – Посидим чуток, а то дыхалки не хватит…

Мы взобрались на бревно, оседлали его. Жульку я поставила между нами и положила ему на спину ладонь, чтобы не соскользнул. Но тот улёгся, будто всю жизнь тут лежал, и довольно завертел головой, мол, давайте уже, не кипишите.

– Здорово тут! – осмотрелся Иван, щурясь от солнца.

– Летом вообще круто. Не хуже чем заморские джунгли, – согласилась я и махнула на горы: – А если уйти туда, то такие виды открываются, не захочется возвращаться в душный город.

– Я люблю походы, – признался Иван, подставив лицо солнцу. – И вообще вот такие тихие уголки…

– И я. Мы с Жулькой как-то ушли недалеко, но мне хочется продолжить маршрут, – поделилась с удовольствием и засмотрелась на чистое лицо Ивана, на котором сами черты говорили о том, какой он добрый, искренний… хороший. – Присоединяйся, если будет время… – выдала неожиданно для себя.

Иван открыл глаза и замер на мне зелёными омутами. И я не отвела своих.

Вот смотрела бы и смотрела… Красивый ты парень, Ваня! Эх, Стрельцова, точно пора приземляться… Найду такого же…

Только ни о ком другом не думалось. Хотелось Ивана, потому что всё в нём отзывалось во мне.