Ее шаги эхом отдаются в коридоре, когда она расхаживает по своей комнате, ритм ее голоса, когда она говорит с директом вполголоса.

Мне следовало быть терпеливее с ней.

Зажмурившись, я с силой бью кулаком в стену, от удара в воздух поднимается облако пыли.

Боль пронзает мое запястье.

— Кто-то твоего возраста, казалось бы, должен лучше контролировать свой темперамент. — Голос Кири звенит, отскакивая от каменных стен позади меня.

Она вышла за мной из своей комнаты?

— Теперь ты двигаешься тише, — говорю я ей, не в силах удержаться, чтобы не взглянуть на нее через плечо.

Раньше она была красива, конечно, была… но теперь она движется с эфемерной грацией королевы Фейри. Есть тонкая разница и в ее осанке, голова высоко поднята, царственно, ее кожа сияет, будто освещена изнутри.

Я заставляю себя смотреть на нее.

Заставляю себя быть свидетелем того, что я сделал.

Она смотрит, как я смотрю на нее, два хищника оценивают друг друга.

Осознает ли она, как сильно изменилась?

Свежая волна вины захлестывает меня, и я сглатываю, звук гулкий в горле.

— Я голодна, — наконец говорит она. Она переоделась в простую тунику и мягкие кожаные штаны, которые я оставил в ее комоде.

— Где директ? — спрашиваю я ее.

Она приподнимает бровь, насмешка читается в каждой черте ее лица.

— Спит на моей кровати, где тебе больше никогда не быть. — Легкая улыбка приподнимает уголок ее губ.

С каменным лицом я резко разворачиваюсь.

— Идем.

— Я не буду делать этого и для тебя. Никогда больше.

— Ты пойдешь со мной, если хочешь еды, — говорю я сквозь стиснутые зубы. Эта гребаная женщина — каждое колкое замечание напоминает мне о том, как я подвел ее, подвел нас обоих, своей ложью умолчания. Даже если это было ради ее спасения. — Я закончил спорить, — добавляю я с опозданием.

Она приподнимает рыжеватую бровь, ее зеленые глаза по-прежнему остры.

— Я и не спорила. С чего бы мне с тобой спорить? Я не могу придумать ни о чем, о чем можно было бы спорить. — Она задает каждый вопрос с оскаленными зубами, как злая змея с клыками, готовыми вонзиться в мою плоть. — Показывай дорогу, о древний и ужасный. К еде. — Ее взгляд скользит вверх, и я следую за ним туда, где он зацепился за паутину на стыке высокого потолка и стены. — Хорошее у тебя здесь место, напоминает мне тот курган, куда мы ходили вместе. Ты планируешь снова прокусить мне запястье?

Я провожу ладонью по лицу и сдерживаю ответную реплику, направляясь к кухням.

— Большое у тебя здесь место, — замечает Кири.

— У нас, — поправляю я. — Теперь все это и твое.

Ее фырканье раздается позади меня, но даже звук ее шагов начинает конкурировать с шумом, когда мы покидаем мое личное крыло и приближаемся к центральному узлу моего замка. Нашего замка. Нашего дома.

— А вот и вы, — раздается бодрый, теплый голос, и Шае, маленькая женщина-Фейри с яркими серебристо-седыми волосами, говорит: — Я гадала, когда вы присоединитесь к нам, леди Кири.

Я бросаю взгляд на Кири, которая быстро меняет свое испуганное выражение на безразличное, и стараюсь не улыбаться.

— Леди Кири, — эхом повторяет она.

— Я неправильно сказала? — Шае склоняет голову. — Я вижу, вам больше нравятся штаны, чем платье, в которое я вас одела.

— Ты одела меня? — повторяет она, замешательство мелькает на ее лице. — Я думала… — Она качает головой, отказываясь извиняться. Теперь она Фейри, и даже больше, но она все еще Кири. Она никогда не будет никем, кроме Кири.

У меня сжимается грудь.

Я люблю ее за это.

И ненавижу себя за то, что сделал.

— Конечно, я. Мы тоже пытались привести поместье в порядок, — морщит лоб Шае. — Я забегаю вперед. Я — Шае. — Она приседает в реверансе.

Кири смотрит на нее, явно озадаченная.

— Не делай этого, — хрипит она. — Не делай мне реверанс. Просто Кири, пожалуйста. Никакой «леди». — Она качает головой, ее рыжие кудри рассыпаются.

— Она мне уже нравится, — щебечет Шае, глядя на меня. — Красивая и скромная.

Я хмыкаю.

— Не уверен, что использовал бы это слово.

— Это потому, что он использовал бы слово «красивая», — говорит ей Шае с лукавым подмигиванием. — Давай, Кири, давай покормим тебя. Я уверена, ты умираешь с голоду после всего, через что прошла. — Шае обнимает Кири за талию, утягивая ее вглубь кухни и бросая на меня мрачный взгляд.

Я прищуриваюсь.

Шае не сдерживается в своих мнениях с тех пор, как я привез полумертвую Кири обратно в Храк, с мулом Грибком и Филарионом на буксире. Она может говорить, что ненавидит меня сейчас, но я знаю, что она имела бы это в виду, если бы я посмел оставить этих двоих сварливых животных позади.

Даже обычно приятный муж Шае, Аваин, был ошеломлен тем, в чем я признался.

У Шае не было никаких сомнений, чтобы устроить мне выволочку, разбрасываясь фразой «напыщенный придурок», когда я ввел их в курс дела.

По какой-то причине легкая улыбка приподнимает одну сторону моего рта.

Пожилая женщина-Фейри так же проворна, как и всегда. Она нагружает тарелку для Кири, которая неловко стоит посреди хорошо оборудованной кухни крепости, оглядываясь на блестящие медные кастрюли и сковороды. Пучки ароматных трав, сушеный перец и косы чеснока свисают с древних деревянных балок над головой.

Огонь потрескивает в каменном очаге, чугунный котелок весело булькает над ним с одной стороны, кусок мяса шипит на вертеле с другой.

— Пахнет невероятно, — наконец говорит Кири, ее зеленые глаза широко раскрыты. — Спасибо.

Материнская Фейри вкладывает полную тарелку ей в руки.

— О, не будь глупой. Не нужно меня благодарить. Мы не можем отблагодарить тебя достаточно за то, что ты вернула нам нашего Хракана и вытащила его из его десятилетиями длящегося, самодельного, чрезмерно драматичного наказания. — Шае поджимает губы, махая рукой, чтобы она села за деревенский стол, который тянется вдоль середины кухни.

Я сдерживаю звук несогласия с замечанием Шае.

Я не хочу навлекать на себя гнев ни одной из женщин.

Кроме того, Кири нужно сосредоточиться на исцелении, а не на мне.

Горло Кири дергается, и она отрывает кусок от хрустящего хлеба перед собой, отказываясь смотреть на меня.

Больно. Я знал, что будет больно, и все же это застает меня врасплох.

— Я оставлю вас, — говорю я, слова выходят отрывистыми. — Я должен идти в Силсип.

— Оставить нас? — Обеспокоенный серо-голубой взгляд Шае впивается в мой. — Ты только что прибыл. Кири только что очнулась.

— Тогда иди, — говорит Кири одновременно, не утруждая себя взглядом на тарелку с едой.

Мышца подергивается в челюсти Шае, и она хмурится на меня. — Твоя новая жена, твоя предназначенная пара, едва очнулась от того, через что ты ее заставил пройти, и ты уже хочешь оставить ее? Что может быть важнее этого? — Шае машет рукой между нами, раздражение окрашивает каждый слог.

— Силсип звучит весело. Пока, — говорит Кири, крошка на ее пухлой губе.

Шае издает раздраженный звук, вскидывая руки в воздух.

— Когда ты ожидаешь остальную компанию?

— Компанию? — спрашивает Кири, затем засовывает в рот еще один кусок хлеба, ее щеки раздуваются, как у белки.

— Лару и остальных, — говорю я, затем обращаюсь к Шае, которая все еще смотрит на меня с убийством в глазах. — Через две недели, может, больше или меньше. Это то, о чем мы договорились.

— Это правда, это то, что они сказали за несколько дней до того, как он вонзил мне кинжал в сердце. — Кири ухмыляется мне, но в этой ухмылке нет юмора.

— Чтобы спасти твою жизнь, могу добавить. — Шае грозит пальцем Кири, которая пренебрежительно пожимает плечами.

— Я вернусь до того, как они будут здесь.

Шае закатывает глаза, снимая полотенце с миски и шлепая тесто на посыпанную мукой рабочую поверхность стола.

— Ладно.

— Кири… — начинаю я, но слова теряются на выходе.