— Я знаю, — бормочу я, потому что Шае смотрит на меня с ожиданием.

— Тогда почему ты не идешь?

Я провожу рукой по волосам, вероятно, лишь делая себя еще более взлохмаченным.

— Я не хочу злить ее. Она сказала, что не доверяет мне.

Шае морщится.

— Не могу винить девушку за это.

Она также сказала, что она моя, и воспоминание о том, как ее хорошенькая киска сжимает меня, сводит меня с ума, блядь.

Я хмурюсь.

Шае вздыхает, приподняв бровь.

— Она не начнет магическим образом доверять тебе, если ты будешь продолжать избегать ее.

— Но о чем мне говорить?

Дверь распахивается, и Шае вздрагивает, когда я поворачиваюсь, положив руку на эфес меча.

Даже будучи дома, некоторые привычки не сломать.

Это Кири, ее волосы дикие и непричесанные, яркие розовые пятна на щеках.

— Они здесь. Остальные. — Она жестикулирует между мной и собой, задыхаясь. — Сола идет. Они не знают, сколько у нас времени, но Лара сказала, что она собирает свою силу.

Ее глаза встречаются с моими, и в них вызов, словно она смеет мне противоречить.

— Я пойду скажу всем готовиться, — быстро говорит Шае, вытирая руки о штаны. — Мы также устроим сегодня праздник, чтобы поприветствовать твоих друзей.

— Это действительно не обязательно… — начинает Кири.

Шае перебивает ее взмахом руки и упрямым взглядом.

— Это будет не единственное, что мы празднуем. Знай это, Кири, жизнь всегда стоит празднования. Мы не должны съеживаться перед лицом тьмы, а встречать ее с надеждой. — С этими словами она бросает на меня многозначительный взгляд и выпорхнув из комнаты, зовя свою дочь.

Оставляя меня наедине с женщиной, которой я отчаянно желаю.

Я тяжело вздыхаю.

— Ты избегал меня, — ровным голосом говорит Кири, скрещивая руки и аккуратно преграждая мне выход.

— Нет, — говорю я.

— Ложь, — говорит она. — Ты знал, что я чувствую вкус лжи? То есть лжи. — Она склоняет голову, разглядывая меня долгое мгновение. — Я волнуюсь.

— Я защищу тебя, — говорю я ей, делая шаг к ней, притягиваемый к ней.

Ее выражение лица напрягается.

— Как в прошлый раз?

— Кири…

— Нет, — она поднимает руку, затем облизывает губы. Сырая уязвимость сияет в ее зеленых глазах.

— Не надо было этого говорить. Я понимаю, почему ты это сделал.

Но она не собирается отпускать это в ближайшее время.

Я и не ожидаю.

— Я должен быть благодарен за каждую крошку внимания, которое ты мне уделяешь, — рычу я, и поводок самоконтроля, который я так туго натягивал, наконец лопается. — Я не должен требовать больше и больше. Я должен знать лучше, чем продолжать выпрашивать это у тебя.

Мои руки ложатся на ее бедра, и я притягиваю ее к своему телу.

— Этого никогда не будет достаточно, Кири. Единственное, что может утолить мою изысканную потребность в тебе, — это все твое сердце.

— Ты заставил меня сказать, что я твоя, — говорит она, в ее голосе слышится сардоническая нотка. — Чего еще ты хочешь?

— Ты сводишь меня с ума, блядь, — говорю я ей. — И теперь ты говоришь мне, что наше время может быть еще более ограниченным, и я чувствую, что готов вылезти из собственной кожи от потребности обладать тобой, быть внутри тебя, быть единым с тобой.

— Только это для тебя важно, Меч? — Она многозначительно опускает взгляд на мой член, и я стискиваю зубы, когда ее руки обхватывают его.

Она пахнет солнечным светом и весенней травой, самой жизнью.

Ее рука сжимает мой член под штанами, и я рычу от животного удовлетворения — пока не чувствую острые ногти сквозь ткань.

Мои глаза расширяются.

— Ты просто хочешь трахать меня как свою пару? А? — Гнев ясен в ее глазах сейчас, и я мысленно проклинаю себя за такую глупость.

— Я хочу каждый кусочек тебя, Кири. — Слова вырываются из меня, и я щурюсь.

Если она может чувствовать вкус моей лжи, то она узнает мою правду.

Огонь вспыхивает в ее глазах.

— Тогда веди себя соответственно, — говорит она.

Я двигаюсь, прежде чем могу приказать себе остановиться, мои пальцы обхватывают затылок, мой рот находит ее.

Она на вкус даже лучше, чем пахнет, и когда она стонет, любой контроль, который, как я думал, имел над собой, исчезает.

Зубы впиваются в мою нижнюю губу, достаточно сильно, чтобы медный привкус крови омыл мой язык.

Я ругаюсь, отстраняясь от нее.

— Я понимаю, Арек. Хракан, Меч, как бы ты ни хотел, чтобы я тебя называла, в зависимости от гребаного дня недели. Я понимаю, что ты думаешь, что я принадлежу тебе, потому что мы пара. И ты показал, что все, что это для тебя значит, — что мое тело принадлежит тебе.

Я провожу пальцем по больному месту на губе, оно уже заживает.

— Ты моя, — говорю я рыком, когда становится ясно, что она ждет какого-то ответа.

— Так вот и все, да? Мое тело — твое, чтобы делать с ним, что пожелаешь, а на остальную часть меня тебе плевать? — Мышца подергивается у нее на виске, и я понимаю, слишком поздно, что облажался.

— Нет, богами, Кири. — Слова взрываются из меня, и мои кулаки сжимаются.

— Я хочу всю тебя.

Я приближаюсь к ней, замечая быстрое вздымание и опускание ее груди, легкую испарину на лбу, смешанную со слоем пыли.

— Я хочу каждый кусочек тебя. Каждую гребаную улыбку, каждый смех и саркастическое замечание. — Моя рука ложится на ее шею, и я притягиваю ее ближе, склоняя свою голову к ее.

Ее губы слегка приоткрываются, и мой взгляд падает на них.

— Я хочу каждый поцелуй, каждый вздох и каждый сладкий крик удовольствия, который я могу вырвать у тебя. Я хочу твой огонь, и твой гнев, и твою любовь, и твою доброту, потому что, Кири, ты — единственная женщина для меня. Ты взяла все, что я когда-либо хотел, и сделала это намного лучше, потому что это ты.

Мой голос срывается.

Она делает судорожный вдох, ее глаза наполняются слезами.

Слезами, которые вызвал я, снова.

— Я хочу твои слезы, Кири. — Мой взгляд мечется между ее глазами, пытаясь убедить ее, нуждаясь в том, чтобы она поняла, поверила. — Я хочу каждый недостаток, который делает тебя такой идеально тобой. Я хочу, чтобы ты впустила меня и поняла, что я причинил тебе боль только потому, что это был единственный гребаный способ сохранить тебе жизнь. И это — это будет величайшим сожалением долгой жизни, полной сожалений. Но не о тебе. Не о том, что сохранил тебе жизнь, что оставил тебя здесь. — Я наклоняю голову к ней, вдыхая ее запах, восхитительную, вызывающую зависимость сладость ее кожи. — Я никогда не буду жалеть ни о чем другом в тебе, даже о твоей ненависти, потому что это значит, что ты была у меня, что я любил тебя, даже если моя любовь была эгоистичной.

Ее горло дергается, и одна слеза скатывается по ее щеке, прорезая дорожку в грязи.

Я провожу большим пальцем по слезе, по созвездию веснушек на ее скуле, нуждаясь в том, чтобы она поняла, как я себя чувствую. Нуждаясь в ней рядом, здесь, не падающей в ту яму депрессии, из которой она только что выбралась.

— Ты — самая сильная женщина, которую я когда-либо знал, — говорю я ей, и хотя я хочу поцеловать ее, мне нужно, чтобы она поверила, что я хочу большего, чем просто ее тело. Так многого больше. — Ты — сама жизнь, Кири, со всеми ее сложностями и болью. Ты — свет для моей тьмы, и я жажду тебя, как цветок жаждет солнца.

Затем ее руки обвивают мою талию, притягивая меня крепко, и я боюсь дышать слишком глубоко, боюсь спугнуть ее.

— Я тоже это чувствую. — Она выдавливает слова, ее грудь вздымается, когда она глубоко вдыхает. — Я чувствую связь между нами, и мне страшно, Меч. Хракан. Тьфу.

Она машет рукой, пытаясь отмахнуться от своего замешательства по поводу моих многочисленных имен.

Звук дискомфорта вырывается из меня при этом имени, этом титуле, этом бремени смерти, которое я носил столетиями. Бремени, которое только сейчас, возможно, начинает казаться более легким на моих плечах.

— Я не знаю, как не бояться. У меня новое тело, новая… сила внутри меня, и я не знаю, что с ней делать. Я не знаю, что делать с тобой. Я не знаю, как доверять тому, что ты говоришь.