Из всех вещей, которые драконья чешуйка могла бы мне напомнить, мой разум выбирает жареную курицу.

Типично.

Мой желудок урчит, и я наполовину удивлена, что это не заставляет пол трястись, как это делал дракон.

Клянусь волосатой левой рукой Солы, я не могу поверить, что только что разговаривала с драконом. Я держу драконью чешуйку.

Он сказал…

— Кири, — говорит Хракан, опускаясь на колени рядом со мной.

— Комок Шерсти, — отвечаю я.

К моему удивлению, он обнимает меня, крепко прижимая к себе, его дыхание вырывается горячим и прерывистым в мое ухо.

— Можешь называть меня как, блядь, хочешь, Кири, но не пугай меня так больше.

— Дракон не собирался причинять мне вред. — Я моргаю, едва различая его черты в темноте.

— Я не это имел в виду, Кири. — Он проводит подушечкой большого пальца по моей скуле, и у меня перехватывает дыхание. Я почти прижимаюсь к этому жесту — почти.

Но я заставляю себя замереть.

Он причинил мне боль.

— Что ты имел в виду? Мне нельзя вылезать из твоей кровати, когда мы голые? Какую еще деспотию ты хотел бы…

— Я сделаю все, что ты захочешь, даже позволю тебе уйти, но ты не имеешь права сдаваться. Прошла неделя. Неделя, когда ты почти не ела, едва дышала. Я мыл тебя, мне пришлось, прости. — Его голос срывается, и мне не нужно видеть его лицо, чтобы знать, что оно разобьет то, что осталось от моего сердца. — Я не мог вынести мысли о том, что ты грязная, когда мог позаботиться о тебе.

— Неделя? — повторяю я, наконец ухватившись за то, что он сказал. — Неделя.

— Пойдем, — говорит он.

— Давай накормим тебя. Если хочешь поговорить со мной, называй меня Комком шерсти, называй меня гребаным куском дерьма, но говори, Кири. Можешь называть меня как угодно, если это заставит тебя разговаривать.

— Подумать только, все, что мне нужно было сделать, чтобы заставить тебя заговорить со мной, когда я вытащила тебя из тюрьмы, — это игнорировать тебя. — Это шутка, но она не достигает цели, ни для кого из нас.

Меня качает, когда я встаю, ослабленная из-за недели почти без еды.

— Могу я помочь тебе? — Его голос груб, но осторожность, которую я слышу, застает меня врасплох.

Я киваю.

— Пожалуйста.

Он обхватывает рукой мою талию, и я прижимаюсь к нему, та сила, что привела меня сюда, оставляет меня уставшую без нее. Нежно, так нежно он ведет меня обратно к лестнице, где факелы все еще освещают путь.

— Меня не всегда звали Хракан, — хрипло говорит он.

Я смотрю на каменную лестницу, едва помня, как спускалась по ней, и понятия не имея, как я теперь буду по ней подниматься.

— О?

Он хмыкает, и я рефлекторно закатываю глаза.

— Снова не пользуемся словами, да, Комок Шерсти?

Он не отвечает, поэтому я хмыкаю в ответ на свой собственный вопрос. Его смех — теплый порыв у моей шеи.

— Моя мать звала меня Арек. Все так звали, пока я не стал одним из последних.

— Арек, — повторяю я за неимением других слов.

— Оно хорошо звучит на твоих губах, любовь моя. Я понесу тебя наверх. — Он машет рукой в сторону лестницы, и я не могу его винить, потому что мне потребовалось бы двадцать лет, чтобы взобраться по ней. — Если ты не против.

Я моргаю на него, ослепленная светом факелов и этим сдвигом реальности — ослепленная им, таким красивым и свирепым.

На него больно смотреть, больно слышать, как он называет меня своей любовью.

Я слишком устала, чтобы спорить, слишком устала, чтобы делать что-либо, кроме как кивнуть, и я крепко зажмуриваюсь, когда он легко поднимает меня.

Он продолжает говорить, и я не знаю, что с этим делать, что делать с собой, с этой версией его, которая хочет, чтобы я была в его жизни, которая не отталкивает меня.

— Скажи мне, как искупить вину перед тобой. Скажи мне, как все исправить.

Он замолкает, и я не знаю, что ему сказать. Я не знаю, как он может это исправить.

— Ты не можешь починить меня, — говорю я.

— Я не кукла, которую нужно чинить. — Это звучит не зло, не язвительно, а просто констатация факта, такая, такая усталая.

— Послушай меня, Кири, ты не сломана. Ты не сейчас, и никогда не была. — Это, сквозь зубы, его шаги громки в круглой лестничной клетке.

Мои глаза распахиваются, и я ненавижу то, что хочу ему верить.

Я ненавижу, что я достаточно слаба, чтобы тоже хотеть простить его.

— Почему ты не сказал мне? — Это выходит карканьем, и я сдерживаю нахлынувшие слезы.

Мне не нужно уточнять, он знает, что я имею в виду.

— Я не мог сказать тебе, Кири. Я не мог, боги, будь они прокляты, но я пытался, Кири. Я пытался держаться от тебя подальше, пытался предупредить тебя, чтобы ты держалась от меня подальше, но ты… Мы — истинная пара. Я ничего не мог поделать.

— Ты мог сказать мне правду. — Это всего лишь шепот, но он вздрагивает, словно я ударила его.

— Кири, о нас с тобой было пророчество. Я хотел бы, чтобы все было иначе, боги, как я хочу быть другим, я хочу быть тем мужчиной, которого ты заслуживаешь. Ты должна была влюбиться в меня, чтобы у нас был хоть какой-то шанс на будущее. Будь честна, позволила бы ты себе влюбиться, если бы знала, что я… — Его голос срывается, и я чувствую, как борьба угасает во мне.

Я не должна хотеть утешать его. Я не должна хотеть целовать его.

Но чем дольше я смотрю, как углубляются морщины на его лбу, тем больше мне хочется их разгладить.

Притяжение к нему неоспоримо, особенно теперь, когда я в его объятиях — и это не только физическое. Боль в его словах, в его глазах — я чувствую ее отчетливо, сочувственную боль в своем сердце.

— Я сделал то, что должен был, чтобы спасти тебя, чтобы спасти будущее с тобой, будущее без Солы, — наконец продолжает он, даже близко не запыхавшись, несмотря на подъем.

— Ты умирала, Кири. Если бы я не сделал то, что сделал…

— Убил меня, ты хотел сказать, — подсказываю я.

Он морщится.

— Если бы я не принес тебя в жертву и не вернул как Фейри, ты бы умерла от проклятия Чаши. Ты должна была любить меня, чтобы я мог удержать твою душу, пока менял твое…

— Тело, — заканчиваю я за него, так как ему явно трудно описывать свои собственные действия.

— Ты ненавидишь меня за то, что я спас тебя? — спрашивает он.

— Ты будешь ненавидеть меня вечно?

— Ты разрушил мое доверие. Ты взял мою любовь к тебе и использовал ее, чтобы сделать меня бессмертной, даже не удосужившись сказать мне, что задумал. — Я замолкаю, облизывая губы, кладя руку на урчащий живот. — Я до сих пор не понимаю, какое это имеет отношение к Соле, потому что никто не удосужился просветить меня. Даже дракон…

Меня снова накрывает, абсолютный, чистый трепет от реальности дракона. Я провожу пальцами по золотой чешуе в моей руке.

— Дракон хочет того же, что и я, и он принудил тебя связаться с ним, не давая шанса. И все же ты не держишь на него зла.

Это неправильные слова, и мой гнев вспыхивает, когда мы выходят в комнату, полную драконов прошлого.

— Он не трахал меня. Он не заставил меня влюбиться в него, только чтобы вонзить кинжал мне в сердце. — Я извиваюсь, пытаясь вырваться из его рук. — Я могу идти.

— Нет. Я не отпущу тебя снова. Я не хочу, чтобы мы оба снова пережили такую неделю.

Вся борьба выходит из меня, вот так просто.

Боль ясна в его голосе, въедается в мою кожу и просачивается в мои кости.

— Я не хочу ненавидеть тебя, — говорю я тихим голосом.

— Я не хочу быть несчастной до конца этой жизни, какой бы она ни была.

Его взгляд мечется от того места, куда он смотрит, каменно глядя вперед, к моему лицу и обратно.

— Ты должен рассказать мне все, — добавляю я.

— Я расскажу. Я расскажу. Давай накормим тебя, и я расскажу тебе все, Кири. Клянусь. — Что-то смягчается в его лице, линии его рта не такие напряженные, и мое сердце откликается с облегчением.

Я все еще люблю его.

И, возможно, я ненавижу себя за это больше всего.