Он уже приготовился но тут, за её спиной показались юные, не старше шестнадцати или семнадцати лет, парень и девушка.

А за ними, начали «выходить из воздуха», хорошо знакомые молодые люди.

«Молдаванин», «Царевич», «Латыш».

С удивлением перечислял он, вглядываясь в невесть откуда взявшиеся физиономии.

Неимоверным волевым усилием он заставил себя что-то понять и хоть немного задержаться на этом свете. Ведь, все эти люди никак не могли находится «здесь и сейчас».

Никто бы не позволил «второму» а, в некоторых случаях, даже и «третьему», эшелону партаппаратчиков присутствовать при его кончине.

Слишком большие ставки были в этой смертельной игре. И очень страшные тайны хранили здешние стены.

А потом, возникший из ниоткуда вторым и, при этом, совершенно незнакомый ему парень протянул руку и пошевелил пальцами. И наступила тьма.

Которая, по ощущениям, сразу же сменилась чувством здорового, хорошо отдохнувшего и крепкого молодого тела.

Он с удивлением понял, что почему-то лежит на полу. И, чувствуя идущий из под закрытой двери холод, резко сел, а потом, даже не опираясь на руки, вскочил на ноги.

— Кто вы? — На мгновение обернувшись на двух, лежащих кулем охранников и отчего-то потерявшего сознание, наблюдающего за его последними минутами врача, закричал он.

И, так и не получив какого-нибудь вразумительного ответа, почувствовал, как его плечи сжали невидимые, но очень крепкие щупальца.

После чего вновь наступила темнота. В которой раздался тоненький, но совсем не испуганный а, напротив, очень уверенный и целеустремлённый голосом маленько ангела.

— Сюда. Проходите, не бойтесь.

А в следующее мгновение он оказался в абсолютно незнакомом, судя по виду гостиничном, номере. По периметру которого стояли одетые в незнакомую форму но, тем не менее, с советскими знаками различия, люди. Держащие в руках только недавно принятыми на вооружение АК-47.

Вокруг же, c ошарашенными и недоумёнными лицами толпились те самые, из «второго» и «третьего» эшелонов власти.

А напряжённую тишину, не то, что прорезал, а буквально разорвал голос, старшего, кажется, лейтенанта госбезопасности, малознакомого но, то и дело мелькавшего в коридорах Кремля и изредка попадающегося на глаза, Георгия Цинёва.

— Как прикажете это понимать, Ваше Высочество?

«Всё-таки, на том свете»… — Обречённо и разочарованно подумал он. Так как ни при каких обстоятельствах и ни при одном известном ему раскладе, в Советском Союзе никогда не было никаких «Высочеств».

По крайней мере, официально претендующих на этот статус и не боящихся, громко и без боязни, в полный голос заявить об этом.

Конец Интерлюдии.

Когда я, как и положено при выполнении особенно сложной и вызывающей множество тревог задачи, три раза поплевав через левое плечё, постучав себя по бестолковке и, в обязательном порядке, сотворив Святой Круг, вывел «всю честну компанию» обратно в реальный мир, то испытал ни с чем не сравнимое облегчение.

И, само-собой, поблагодарил Создателя, за то, что обстоятельства сложились именно таким, странным и загадочным но, тем не менее, относительно благоприятным для всех, образом. Ведь, как ни крути, а абсолютно все мои действия, включающие в себя осознанный визит в прошлое, похищение и последовавшее за ним омоложение Иосифа Виссарионовича и, самое главное, благополучное возвращение домой, были самой, что ни на есть настоящей авантюрой.

«Ты смотри»! — Тут же вклинился в сознание мой внутренний голос. И, с изрядной, хорошей такой, порцией сарказма, осведомился. — «С каких это пор Советский Союз одна тысяча девятьсот семьдесят второго года стал твоим домом»?

«Заткнись, окаянный»! — Тут же пресёк робкие поползновения я. — «И вообще, чем пиздеть не по теме, лучше бы помогал тщательнее планы составлять! И претворять их в жизнь, куда ж без этого! А не вякал „постфактум“, подъёбывая, и без того взбудораженного по „самое нимагу“, и вконец заебавшегося, меня». Как всегда, извините за мой «французский».

Хотя, над этой, в кавычках «глубокой» мыслью, моего «альтер эго» стоило призадуматься. Ведь, и правда… «Здесь и сейчас», где у вашего покорного слуги не имелось «ни кола, ни двора», я чувствовал себя как-то «по особенному». Уютно, что ли.

Причём, речь шла не о внешних проявлениях элементарного бытового комфорта, а о душевной составляющей.

Вот ведь незадача… В Содружестве, где в моём распоряжении куча плодородной, обрабатываемой мною земли, огромное количество разных механизмов и стопроцентная социальная защищённость я, главным образом благодаря ироничному и какому-то «несерьёзному», что ли, отношению Марины и Леськи, ощущаю себя чем-то, вроде выбравшегося на выходные за город, дачника.

На «Земле двадцать первого века», где вашего покорного слугу, волею судеб и, не иначе как по какой-то ошибке Провидения, считают Ненаследным Принцем и сыном Короля Швеции, а так же фактическим долларовым миллионером и владельцем — ну, по крайней мере, «де юре», — огромного старинного замка и небоскрёба в славном городе Токио, вне всякого сомнения, не плохо. Но называть тот мир своим домом я как-то остерегался.

А тут — гляди ты! Меньше месяца прожил в «семьдесят втором» а, что называется, «прикипел душой». И дело ведь не в каких-то материальны благах, коих в обоих Мирах у меня несоизмеримо бОльшее количество. И даже не в ступеньке, занимаемой мною на иерархической лестнице.

А в чём-то неуловимом и важном. Мягко берущим за душу, заставляющим сердце биться чаще и — главное! — чётко осознавать собственную нужность и полезность для всех, так или иначе доверившихся мне людей.

Все эти мысли промелькнули в голове гораздо быстрее, чем я их описываю. А тишину, громко и «ненавязчиво», взорвал, переходящий на визг и, грозившийся достигнуть частот ультразвука, вопль незабвенного Георгия Карповича. Который, беззастенчиво пользуясь каждым удобным, и не очень, случаем, постоянно норовил напомнить о себе.

— Да, что вы себе позволяете! — Брызгая слюной, бесновался он. И, заполошно хватая широко раскрытым ртом воздух и, кажется, даже начиная заикаться от охватившего его «праведного возмущения», принялся тыкать в меня пальцем. — Ты! Ты! Ты-ы-ы!

В ожидаемом, и вполне себе прогнозируемом но, тем не менее, всё таки вызвавшем некоторую оторопь ахуе, я начал пятиться назад. (Опять прошу прощения за использование ненормативной лексики). И делал это до тех пор, пока на споткнулся об одно из стоящих у стены кресел и не уселся на задницу.

А Цинёв, потрясая кулаками и кривя в гневе, ставшее в последнее время совсем не симпатичным, (ну, по крарайней мере, на мой субъективный взгляд), лицо, кажется, «просто не находил слов». Но его горящий взгляд был настолько красноречив, что я невольно начал воображать все известные мне «кары небесные». Включающие «семь египетских казней», те самые, пресловутые «десять лет без права переписки» и, безусловно, обязательнвй в подобных случаях, «выговор». С непременным и сиюминутным «занесением в грудную клетку».

Тем более, что «лайт версией» этого «сурового», в кавычках, «партийного наказания», Георгий Карпович как раз и занимался. То есть орал, беспардонно нарушал личные границы и, как понимаю, в своих «влажных юношеских мечах», грезил поаказательно «сжить меня со свету». Чтобы потом, «осознавшего и присмиревшего», заставить служить «Делу Ленина и победе Мировой Революции». Разумеется, на благо и процветание всего советского народа. Особенно отдельного его представителя. Эдакого «праведника», коим, ничтоже сумяшеся, назначил себя сам.

Собственно, других причин для этой, не очень талантливо разыгрываемой трагикомедии я не видел. Привык человек на своей высокой должности к «фсякому разному». Что перед ним все ходят по струнке. Указания выполняются не то, что «мгновенно», а даже «молниеносно». А уж о какой-либо «самодеятельности» или, упаси Всевышний, «инициативе», в последние десять, или даже более лет, «ответственный товарищ» и слыхом не слыхивал.