И, переправив машину в в Стазис, помог выбраться, держащей на руках всё ещё спящую Леську, Марине.

И мы переместились в наш номер. Где, едва увидев собравшуюся, как понимаю, «по наши души» «честну компанию», тут же утащил нас троих обратно в межмировое пространство.

После чего, внимательно посмотрев на глубокую и кровоточащую царапину, забрал у неё ребёнка. А затем, легонько надавив силовым жгутом на сонную артерию, заставил потерять сознание.

И положил в медицинскую капсулу. Разумеется, для того, чтобы избавить любимую от этой, совсем не украшающей её царапины. Которая, мало того, что некоторое время будет напоминать об этом, неприятном для нас и очень печальном для многих обитателей Гарлема, инциденте. Так ещё вызовет кучу совсем не нужных мне вопросов со стороны «всех заинтересованных лиц». А к ним, вне всякого сомнения, смело и без всяких сомнений, можно причислить «каждого первого».

Да и, что за «целитель» такой, что не может избавить свою половинку от простой и незначительной травмы?

Ввиду несерьёзности полученного увечья, а так же практически полного отсутствия вреда для здоровья, «на всё про всё» ушло пятнадцать минут.

Которые я продуктивно провёл, обдумывая сложившуюся ситуацию. И, как ни крути, лучшего времени для посещения тысяча девятьсот пятьдесят третьего года, на находилось.

Когда ещё, образованный не без моей помощи «Совет Двенадцати», соберётся полным составом? Да и времени, потраченного на уговоры, убеждения и приведение каких-то «особенных» доводов, тоже, как ни крути, жаль.

«Кто»? «Куда»? «Зачем»? и «Почему», даже не начавшись, уже доводили до зубовного скрежета и сведённых судорогой скул.

А, ежели добавить к этому перманентные наезды, не к ночи будь помянутого, Георгия Карповича, то вообще, «тушите свет».

Короче, я решил, наплевав на субординацию и «не спросив разрешения», дёрнуть на девятнадцать лет назад. И забрать оттуда и, естественно, вылечить, доживающего свои последние часы, Иосифа Виссарионовича Сталина.

Ибо, как уже упоминал, без холодного разума и твёрдой руки Вождя Народов, спасение Советского Союза было обречено на провал.

Так как все, кто правил страной после его ухода, исключительно по моему, относительно глубокому разумению, руководствовались больше «горячим сердцем».

Плодя кумовство, коррупцию и, тем самым, «ослабляя гайки», и без того несущегося под откос и постепенно начавшего покрываться ржавчиной, «бронепоезда».

Дело оставалось за малым. Каким-то, наиболее быстрым и, само-собой, безболезненным способом, вложить в Леськину головку изображения нужного места. А так же заставить или, вернее будет сказать, помочь, пропитаться атмосферой и «чувством момента» того времени.

К слову, в то что «она сможет» и «у нас всё получится» я убедил себя практически на двести пятьдесят процентов.

Ведь, как уже упоминал, несмотря на свой внешний вид шестилетней девочки, Леська умна не по годам. Да и, неоднократные и, к слову, весьма успешные, перемещения между тремя, известными ей Локациями, тоже внушали уверенность в благополучном исходе, задуманного мною и, целиком и полностью одобренного Мариной, дела.

Как только сетверть часа, требующиеся для заживления полученной любимой царапины, и исцеления небольшого сотрясения мозга, прошли, я вытащил Марину из саркофага и, по-прежнему держа спящую Леську на руках, телепортирвал нас в шатёр.

Марина пришла в себя через несколько секунд. И следующие полчаса мы провели, разглядывая нужные фотографии и отвечая на задаваемые разбуженным ребёнком вопросы.

Глупенькой, как не раз говорил, девочка не была. Так что, спустя весьма непродолжительное время, мелкая заявила, что готова.

И я, мысленно попросив помощи у Создателя, сотворил Святой Круг и возвратил нас обратно в, наполненный явно жаждущими моей крови людьми, номер.

Чтобы, сразу же, безо всякого промедления и прочих, «интеллигентских и вежливых штучек», попасть под раздачу. Пиздюлей, конечно же. Извините за мой французский.

— Вы что себе позволяете? — Даже не поинтересовавшись нашим самочувствием, с места в карьер набросился на меня, незабвенный Георгий Карпович. — Кто позволил самовольную отлучку? И вообще, как прикажете понимать, устроенную вами бойню?

«Идите на хуй, Георгий Карпович»! — В который уже раз и, как вы понимаете, молча и про себя, послал я этого, брызжущего дурной энергией и совершенно нездоровым энтузиазмом, человека.

А «вслух», не проронив при этом ни звука, просто сгрёб всех силовыми щупальцами в кучу и запихнул в Стазис. Выбрав для посещения точку, равноудалённую от всех, имеющихся в наличии, и, ни в коем случае, не предназначенных для чужого глаза, «ништяков».

«Светляков», для соблюдения конспирации, ни я ни девочки не зажигали. Правда, помогло это мало, так как у нескольких членов правительства обнаружились зажигалки.

Которыми они тут же принялись светить и, при этом — ну, куда же без этого! — принялись задавать совершенно неуместные и очень глупые вопросы.

Полностью проигнорированные вашим покорным слугой. Уделяющего всё своё внимание наблюдением за, тревожно вглядывающейся в монолитную черноту Стазиса, Леськой.

— Кажется, нащупала. — Сделав несколько шагов, остановилась «посреди темнеющего ничто», девочка. — И вытянула тонкую ручку. — Здесь!

И я, не теряя времени, тут же снова схватил всех силовыми щупальцами и выпихнул в одна тысяча девятьсот пятьдесят третий.

Кто-то, возможно, спросит… И даже ехидно и саркастически поинтересуется, мол, «зачем оно, вообще, надо»? Тащить всю «шоблу-ёблу», простите за мой французский, в прошлое.

И я отвечу, что для «легитимности». Ну и, последующего избежания разных, но обязательно многочисленных, и абсолютно не упёршихся мне в в хуй, вопросов. Прошу прощения за очередное использование ненормативной лексики.

Представьте себе ситуацию, что я притаскиваю в «семьдесят второй» никому не известного грузина. Отдалённо — но, совсем не точно! — напоминающего «вождя народов» в молодости.

И?

И?

Правильно!

Практически сразу же буду послан в пешее эротическое путешествие. При этом — к гадалке не ходи! — обвинят «во всяком разном» и вообще, запишут в авантюристы и прочие, не внушающие доверия и не заслуживающие уважения, прохиндеи.

Так что, перенесённый на ближнюю дачу «Совет Двенадцати» нужен был мне в качестве очевидцев. Непосредственных, так сказать, свидетелей, похищения Сталина и его последующего исцеления.

Интерлюдия. Ближняя дача. 5 марта 1953 года. За несколько минут до кончины Иосифа Виссарионович Сталина.

Он умирал. И самым горьким было осознавать, что, несмотря на всю осторожность и осмотрительность, так и не смог избежать предательства.

Отрава, подсыпанная в вино, действовала исподволь. А когда проявились первые симптомы, предпринимать что-либо было уже поздно.

Да и не спешили, если честно, решившиеся на убийство «верные соратники», на помощь. Для начала позволили проваляться несколько часов без медицинской помощи. А потом, когда стало понятно, что смерть не наступает сразу, просто ждали.

Изредка заглядывая в помещение. И, не подходя к постели, сквозь зубы интересуясь у доктора, о самочувствии.

При этом, и он был целиком и полностью в этом уверен, они как отирающиеся у падшего льва шакалы, уже начали грызню за власть.

Было обидно и горько. Ведь столько ещё не сделано. Множество грандиозных планов не претворено в жизнь. И, самое главное, среди окружавших его людей, он не видел достойного преемника.

Чьи помыслы были полны заботой о людях, а сердце полно решимости продолжать дело Ленина и вести Страну к полной победе коммунизма.

Вдруг терзавшая и мучающая последние часы боль отпустила. В теле появилась какая-то неземная лёгкость. А перед глазами показался чёрный и длинный тоннель. В конце которого, вместо так часто описываемого многочисленными свидетелями света, появилась маленькая, очень красивая и похожая на сошедшего с небес Ангела, девочка.