Пока мы ехали до дома тети Мидж, Макаио не проронил ни слова. Я разрывалась между желанием поблагодарить его за то, что он пришел за мной, когда Эйден и Брэди прижали меня в том мерзком туалете, и страхом перед ним. Как и Люциан, он, очевидно, вполне способен уничтожить всё, что стоит у него на пути. И я точно не хочу становиться причиной его гнева сегодня.

Я расстегиваю браслет и кладу его на консоль рядом с собой. Когда Макаио открывает дверь, я выхожу на тротуар, и он тянется за моей сумкой. На этот раз я кладу руку ему на плечо, останавливая его.

— Я сама.

Он отступает на шаг и просто кладет руку на дверь.

— Макаио... — слова даются мне с трудом. Слова благодарности и признательности для меня почти невозможны. — Если бы ты не появился вчера, всё закончилось бы очень плохо. Мне снились кошмары о том, что могло случиться.

— Мне было велено защищать тебя. Босс приказал, чтобы ты была в безопасности.

Я качаю говолой, пытаясь найти ответы среди обрывков мыслей.

— Зачем? Он не мог знать, что они нападут.

— Он не о них беспокоится. Эти придурки — херня.

— Тогда о ком он беспокоится?

Отводя взгляд, гигант расправляет плечи.

— Послушай, я знаю Люциана давно. Годы. Я никогда не видел, чтобы он так вел себя с женщиной. Никогда.

— Как «так»?

— Он помешан на тебе, Иса. Сошел с ума, просто спятил. Тебе стоит знать: он так просто тебя не отпустит. Он даст тебе время, даст пространство. Но для него это еще не конец.

— Он передумает, когда поймет, что для меня — это конец. Я не могу быть с человеком, который убивает людей так, будто это обычный будничный день. Мне плевать, если это плохие люди. Это не дает ему права отнимать чужую жизнь.

— Мы, люди, пытаемся быть цивилизованными, но в конечном счете мы животные. Все мы. А в мире животных выживает сильнейший.

Я опускаю взгляд и качаю головой.

— Его мир — не мой мир. Прощай, Макаио.

— Береги себя.

Я прохожу мимо него к входной двери. Взявшись за ручку, я провожаю взглядом его машину, и как только он скрывается за углом, я вхожу в дом. Тетя Мидж сидит за кухонным столом и курит.

В доме пахнет табаком и кофе, и мои мышцы напрягаются при мысли о том, что мне придется пробираться сквозь её горе по матери. Я не чувствую того, что чувствует она, и не хочу чувствовать.

Я сажусь на стул рядом. Её глаза красные и опухшие от многочасовых слез, под ними залегли темные круги. Растрепанные волосы торчат в разные стороны — видимо, она всё утро запускала в них руки. Выглядит она ужасно.

— Мне, э-э... нужно будет пойти на опознание позже. — она встряхивает пепел и делает затяжку. — Кажется, бегун нашел её утром на пляже под пирсом. Думают, она приняла дозу и утонула.

Со вздохом я встаю и иду к шкафу за стаканом. Достаю из холодильника пакет молока, наливаю и, стоя спиной к тете Мидж, выпиваю его залпом.

— И это всё? Это всё, что ты можешь сказать? — я знаю, что напряжение в её голосе направлено не на меня. Она зла и раздавлена, а я буду её эмоциональной боксерской грушей, как и тогда, когда дядя Хэл бросил её.

— Тебя это действительно удивляет?

Она хочет что-то возразить, но лишь качает головой.

— Ну ты и кремень, малая.

Поставив стакан, я вцепляюсь в край столешницы, чтобы не швырнуть что-нибудь через всю комнату.

— Прости, а что я должна делать? Грустить, что она разрушила нашу жизнь, а потом продолжала разрушать свою до самого конца?

Слезы снова катятся по её щекам. Она с силой тушит сигарету.

— Он не хотел тебя. Знаю, я, наверное, попаду в ад за эти слова, но это правда.

— О чем ты?

— О твоем отце. — вытерев слезы, она шмыгает носом и сцепляет пальцы в замок. — Этот гнилой ублюдок тебя не хотел. А она хотела. Веришь ты в это или нет, но она тебя хотела. — её взгляд расфокусируется, она будто уносится в прошлое, и когда её брови хмурятся, я понимаю, что ей там не нравится. Но я молчу. Мне нужно знать. Я слишком долго этого ждала.

— Если бы ты спросила её тогда, она бы сказала, что любит его. Может, так и было. Говорят, в любви всегда есть тайна, и я в это верю. Она забеременела тобой. Помню день, когда мы сидели в ванной. Я пошла и купила тест, потому что, если бы родители узнали, они бы скормили её акулам, как только отец вернулся бы из моря. — она выдавливает смешок сквозь слезы. — Ну, не буквально, но она была напугана до смерти. Когда появились две полоски, я сказала ей, что это может быть ошибкой. Предложила свозить её в клинику в город, чтобы подтвердить, прежде чем она что-то скажет, потому что я знала: это разрушит жизни. Разрушит всё. — она переводит дух и снова тянется к пачке сигарет. — Когда всё подтвердилось, она решила ему сказать. Тогда ей было всё равно: оставить ребенка или избавиться. У неё не было плана. — она рассказывает это так, будто речь не обо мне. — Но она знала, что должна поговорить с ним. И когда она это сделала, он пришел в ярость. Назвал её шлюхой, сказал, что это мог быть чей угодно ребенок. А потом начал угрожать. Сказал, что если она сама его не уничтожит, то он сделает это сам. — в её глазах снова стоят слезы, она стучит сигаретой по столу, и у меня тоже начинают наворачиваться слезы. — Не нужно быть детективом, чтобы читать между строк. Но твоя мать... в ней был огонь и стальные яйца, и она отказалась тебя уничтожать. Но ей было страшно. Страшно за тебя и за себя, поэтому она сбежала с острова. И быстро поняла, как тяжело быть матерью-одиночкой. Богом клянусь, она пыталась. Долгое время она вкалывала как проклятая, чтобы обеспечить вас двоих. Но жизнь никогда не давала ей поблажек, сколько бы она ни работала.

Я рассматриваю стены, чтобы не смотреть на неё. Чтобы не показывать слезы.

— Почему ты мне не говорила?

— Она не хотела. Думала, так будет лучше. Для тебя, по крайней мере. Самой ей, с другой стороны, пришлось несладко. — её голос срывается, и я начинаю понимать, почему тетя Мидж всегда была так непреклонна, когда дело касалось моей матери.

— Кто он?

Дрожащей рукой она подносит сигарету к губам, делает глубокую затяжку и качает головой.

— Я дала обещание, Иса. Она заставила меня поклясться, что я никогда тебе не скажу.

— Пожалуйста. Я должна знать.

Она продолжает качать головой, опуская взгляд.

— Ты сдержала каждое обещание, тетя Мидж. Каждое! Какая теперь разница? Она мертва!

— Теперь это важно как никогда.

— Пожалуйста. Я умоляю тебя.

Тишина повисает между нами, мое нетерпение растет с каждой секундой.

— Зачем ей было возвращать меня сюда? Тебе не кажется, что это было глупо с её стороны?

— У неё не было выбора. Поверь мне, она бы этого не сделала.

— Так почему она сделала это, если здесь так опасно?

Тетя хмурится и смотрит на меня так, будто не верит, что я спрашиваю о таких вещах.

— Ты правда совсем ничего не помнишь?

— О чем?

Со вздохом она качает головой.

— Ты просишь меня открыть слишком много ящиков пандоры разом, Иса.

— А ты всё еще держишь всех чертей внутри. Дай мне хоть что-то. Хоть зацепку. Я всю жизнь верила, что моя мать — кусок дерьма и наркоманка, а ты пытаешься сказать мне обратное. Мне нужно знать, что заставило её вернуться. Что заставило её рискнуть и привести меня обратно к человеку, который хотел меня уничтожить.

— Имя «дядя Джордж» тебе о чем-нибудь говорит?

Не успевают слова сойти с её губ, как в моей голове, словно отмычкой, открываются воспоминания. Образы.

Ребенок, держащий светящееся сердце. Вокруг темнота. Лицо ребенка почти светится. Грустные глаза. Нежные руки. Красное сердце. Глубокие вдохи. Красное. Повсюду красное.

Мой разум впадает в транс, затягивая меня в это воспоминание.

— Я звала его дядя Джордж. Он был... мужем тети Тессы.

— Она не была тебе настоящей тетей. Она присматривала за тобой, когда матери нужно было на работу или она уходила по делам. Пожилая женщина, жила по соседству. Твоя мать ей доверяла.