Положив руки на край ванны, Люциан глубоко дышит. Я приподнимаю голову, чтобы взглянуть на него. Пар и мягкое сияние свечи заставляют его кожу блестеть, подчеркивая рельеф мышц на руках и груди.

Он выглядит как бог. Бог, которого побила жизнь и изранила война.

Глядя ему в глаза, я подаюсь вперед и слизываю капли воды с его кожи, проходясь языком по соску. Он резко вздрагивает, прикусывает губу и глухо рычит — этот взгляд служит мне предупреждением.

— Ты — само искушение во плоти, Иса. Величайшая слабость мужчины, — произносит он. Его взгляд падает на мои губы, и он наклоняется для поцелуя.

— Тебе следовало быть поэтом, Люциан, а не суровым судоходным магнатом.

— Я был бы от этого только счастливее.

Я едва касаюсь губами его губ, а затем веду поцелуями по челюсти к самому горлу.

— А что делает тебя несчастным?

— В данный момент? Осознание того, что вода скоро остынет и нам придется вылезать.

Улыбаясь ему в шею, я слегка прикусываю кожу, и Люциан подо мной напрягается.

— Если продолжишь в том же духе, мы отсюда еще долго не выберемся. Плевать, что вода остынет.

— Мы станем сморщенными, как изюм.

— Будет под стать моему лицу.

Обвив рукой его шею, я провожу пальцем по шраму на его губе.

— А мне очень нравится твое лицо.

Его ладони скользят вверх по моим бедрам и замирают на талии. Он подается навстречу для поцелуя.

— Значит, ты первая, кто это говорит.

— Я нахожу шрамы очень привлекательными.

В запотевшей комнате раздается его негромкий смешок.

— Вот как?

— Да. Они рассказывают историю интересного человека.

Его брови хмурятся, и Люциан отворачивает от меня свою «шрамированную» сторону.

— Прости. Я не хотела сказать ничего обидного.

— В этих шрамах нет ничего интересного. Единственная история, которую они рассказывают — это история боли и сожалений.

Я опускаю взгляд на свои предплечья, где тонкие белые линии полосуют кожу.

— Мои — тоже.

Он берет меня за запястье и поглаживает шрамы большим пальцем.

— Расскажи мне.

Мне не хочется говорить об этом сейчас и разрушать момент покоя, но его взгляд умоляет меня. В нем столько доверия и печали… Я вспоминаю, как он смотрел на меня сегодня вечером, когда сам вскрывал свои раны, показывая мне фотографии своего маленького сына.

Что может быть хуже боли от потери ребенка?

Отводя взгляд, я собираюсь с силами, чтобы разодрать эти старые шрамы и позволить им кровоточить впервые за долгие месяцы.

— Это было в январе. Мой выпускной класс. Все считали дни до конца школы, а я просто… пыталась держаться. Я понятия не имела, что буду делать после выпуска. И нельзя сказать, что я любила это место. Все меня там ненавидели, кроме Келси.

— Твоя подруга.

Я киваю, перебирая пальцами волоски на его груди.

— Она мне как сестра. — улыбка медленно сползает с моего лица.

— Что произошло? — Голос Люциана звучит как будто издалека, заглушаемый музыкой, которая внезапно начинает греметь в моей голове. Память уносит меня назад, в ту ночь. — Я пошла с ней на вечеринку. Это было не в моем вкусе, но… выпускной класс, она умоляла меня пойти. Там был какой-то парень, с которым она хотела увидеться. Его звали Брэди.

Я кожей чувствую запах застоявшегося пива и резкий, едкий душок марихуаны, который ударил в нос, когда мы вошли в тот дом. Воздух был пропитан предчувствием беды.

— Там был парень. Я видела его раньше. Ему было лет девятнадцать. Все считали его чертовски сексуальным. Я слышала, как девчонки в туалете шептались о нем… о том, что бы они хотели, чтобы он с ними сделал. — я качаю головой, презирая ту наивность. — Представь мое удивление, когда он подсел ко мне. Он заговорил со мной. Из всех этих девушек выбрал меня. Я впервые почувствовала себя… особенной. И он был милым. Говорил о книгах, понимаешь? О чем-то, что было мне близко.

— А где была Келси, пока ты с ним болтала?

— Она ушла искать того парня. — я закрываю глаза, и сцена обретает краски: красные гирлянды по комнате, грохот колонок, разбросанные по полу красные стаканчики. Красный. Цвет крови. — Было так громко. Все были пьяны. Казалось, прошло всего пару минут, и вот она уже спотыкаясь идет за тем парнем к гостевому домику у бассейна.

— За Брэди?

Я смотрю в пустоту, теряясь в воспоминаниях. Кадры, которые я месяцами вытесняла терапией и тенями, всплывают на поверхность. «Мы просто немного развлекаемся».

— Она пошла за Брэди? — Голос Люциана возвращает меня в реальность. Я киваю.

— Да. Прости. Золотой мальчик Темпест-Коув, — продолжаю я. В голове вспыхивает образ его обнаженного торса под звуки далекого смеха. — Она была пьяна.

В ушах стоят крики. Я зажмуриваюсь, тяжело дыша. Воспоминания настигают меня, как недорисованные эскизы с размытыми краями.

— Он сорвал с нее одежду. Она была настолько не в себе, что даже не могла сопротивляться.

Острый кончик лезвия скребет по чистой бумаге, соединяя линии в бледно-серые штрихи. Я не могу заставить себя смотреть на этот образ, возникающий перед глазами: обнаженная девушка на полу. Будто я смотрю на нее сверху вниз. Грубые, резкие мазки.

— Их было больше. Его товарищи по команде. Четверо или пятеро, я не помню точно. Они смеялись, пока он насиловал ее. Стояли вокруг, ждали своей очереди.

В животе разливается чернота. История вырывается из запертого отсека памяти. Линии на рисунке становятся четче, темная тушь заливает штрихи, оживляя детали. Ее полуприкрытые веки. Грязный ковер под ней. Синяки там, где он держал ее слишком крепко.

— Где была ты, когда это происходило? — Голос Люциана тонет в звуках ударов по телу, ругани и плача.

— Я пряталась. Пряталась от них всех. Я не могла дышать. А потом я закричала. Кричала так громко, но меня никто не слышал.

Я прихожу в себя, только когда замечаю, что вцепилась ногтями в грудь Люциана. На его коже остались красные борозды.

— Что стало с той девушкой?

Что стало с той девушкой? Его голос эхом отдается в мозгу.

— Она закричала еще громче. Наши крики наконец услышал сосед, он посветил фонариком. Они испугались и разбежались.

— А девушка? Она спаслась?

— Да. — кинопленка в голове продолжает крутиться.

Я обнимаю Келси, мы обе, пошатываясь, выходим из домика у бассейна. Холодный зимний воздух обжигает лицо. Мы идем к машине.

Желание разрыдаться подступает к горлу. Я отстраняюсь от Люциана, концентрируясь на каждом вдохе — так учил терапевт. Закрываю глаза. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Пульс в жилах замедляется. Когда я чувствую, как рука Люциана крепче обхватывает мою спину, я открываю глаза.

— Должно быть, это было ужасно — видеть такое. Мне не следовало быть таким грубым с тобой сегодня, — его слова выманивают меня из темноты.

— Есть разница между грубостью и изнасилованием. Между страстью и полным предательством доверия. Когда тебя заставляют чувствовать себя маленькой, слабой. Никчемной.

— Что бы я только не отдал, чтобы оказаться в той комнате в ту ночь, — тень в его взгляде заставляет меня вздрогнуть. Я только могу представить, какая ярость сейчас в его мыслях. — Они бы горько пожалели, что коснулись этой девушки.

Несмотря на дрожь в теле, я пытаюсь это представить. Дьявол преподает этим малолеткам урок кармы. Всё могло бы быть иначе. Возможно, тогда меня бы не мучили кошмары.

— С тобой я впервые чувствую себя в безопасности, Люциан.

— А ты — первая за долгое время, из-за кого я вообще что-то чувствую. — он целует меня в лоб, сжимая затылок. С каждой секундой воспоминания запечатываются обратно, а дрожь в мышцах утихает.

— Расскажи мне о музыке. Откуда у тебя такой дар? — он намеренно меняет тему, и я благодарна ему за это.

Я тяжело выдыхаю, стараясь прогнать последние призрачные образы.

— Не знаю. Может, от отца? Но я о нем ничего не знаю. Он умер, когда я была маленькой. Но точно не от матери, это я тебе гарантирую.