— Тогда чего же ты ждешь?

Горячие губы впиваются в мои в поцелуе, требующем полной покорности, пока его рука остается у моего горла. Другая рука скользит вверх по разрезу платья, палец цепляет тесемку моих трусиков и стягивает их вниз по бедрам. Тонкие резинки впиваются в плоть, когда он раздвигает мои ноги коленом.

За его чувственным прикосновением и жаждой в глазах кроется что-то грязное и порочное. Напряжение и враждебность исходят от каждой поры его тела, и мне вдруг становится ясно, почему. Он не может контролировать себя. Если бы мог, он бы оставил меня на растерзание мэру Бойду.

Часть меня хочет рассмеяться от этой победы, но горькая правда в том, что я так же слаба, как и он.

В тот момент, когда его пальцы касаются моей обнаженной кожи, он стонет мне в губы, собирая влагу моего возбуждения, которая принадлежит ему.

— Тебе обязательно быть такой чертовски мокрой, а? — оттенок насилия в его голосе почему-то разжигает мой азарт, я не могу объяснить почему.

Сама мысль о том, что моё возбуждение заводит его, кажется огромной властью в моих руках.

— Может, тебе стоит остановиться, если это так тебя злит.

— Я не могу остановиться. Я только об этом и думаю. — он вводит палец внутрь меня, и я выгибаюсь навстречу со стоном. — Днем и ночью я думаю о твоем вкусе. О твоем запахе. О мягкости твоей кожи под моим языком.

— Ты говорил, что любишь пытки. Теперь нет?

— Я уже за гранью пыток. Я на грани безумия, — говорит он голосом, который звучит так, будто он вот-вот сорвется. Сжав мое горло крепче, он заставляет меня закинуть голову, я ловлю ртом воздух, и он снова накрывает мои губы своими. Его пальцы двигаются во мне — ритмично, влажно; хлюпающие звуки и наше тяжелое дыхание — единственное, что слышно между нами. — Я должен трахнуть тебя. Не должен. Это неправильно. Но я должен.

Отпустив меня, он опускается на колени и срывает маску. Как только он приподнимает моё платье за разрез, прохладный летний воздух касается моей наготы; услышав звук рвущейся ткани, я смотрю вниз и вижу, что он разорвал тесемку моих трусиков. Белье падает на землю рядом с нами, и он вскидывает мою ногу вверх; его движения лихорадочные и поспешные, будто он боится, что в любой момент может себя остановить.

Мягкие губы прижимаются к моему клитору, и когда его язык проходится по чувствительной плоти, мой живот сводит спазмом, и я тянусь вниз, зарываясь пальцами в его волосы.

— О, Боже!

Он слизывает мои соки так жадно, будто не может оставить ни капли. Его шрамы щекочут мою кожу, я впиваюсь ногтями в его затылок, вскрикивая, пока он ест меня, как изголодавшийся зверь, не видевший пищи много дней. Безжалостная тяга его губ отрывает мои бедра от стены, я откидываю голову назад, упираясь ладонью в камни позади себя в поисках опоры.

— Люциан! Пожалуйста. — я не знаю, о чем умоляю его. О продолжении? О пощаде? О конце? Всё, что я знаю — мой живот напряжен, а мышцы горят от желания этого человека и его восхитительного гнева.

— Держи платье открытым. — его голос хриплый и требовательный, и я подчиняюсь, придерживая ткань для него. Не прерывая контакта с моей плотью, он резким движением расстегивает ремень, освобождаясь. Повернув голову, я наблюдаю, как он ласкает себя; вид его напряженного, явно жаждущего члена отзывается трепетом внутри меня.

Я извиваюсь под его ртом, шорох платья о камни лишь дополняет звуки похоти, наполняющие воздух, пока у меня вырывается стон.

— Люциан? Люциан? — Далекий голос Лауры вызывает во мне волну паники, и я толкаю его в макушку, чтобы он отпустил меня.

— Стой. Это твоя мать.

Сначала он не останавливается, но после моего настойчивого толчка отстраняется. Я опускаю ткань платья, наблюдая, как он прячет свой всё еще эрегированный член обратно в брюки.

— Какого черта она встала с постели? — подняв с земли маску вместе с моими выброшенными трусиками, он выпрямляется, стряхивает травинки с брюк и возвращает маску на лицо. Он засовывает мои трусики в карман и берет меня за руку, уводя обратно через стеклянную дверь.

В зале мертвая тишина.

Музыка смолкла.

Мы пробираемся сквозь толпу к её центру, и я резко замираю, прижимая ладонь ко рту.

Люциан отворачивается, скидывая пиджак.

— Господи, мама.

— Люциан, вот ты где, — лицо Лауры сияет улыбкой; она стоит посреди переполненного атриума, и на её теле нет ни ниточки одежды. Словно она совершенно не замечает вздохов и взглядов зевак.

Мое сердце болит за неё, когда я осознаю весь масштаб унижения, которого она, очевидно, пока не чувствует.

Рэнд набрасывает на неё пальто, а я сдвигаю свою маску вверх, хватаю пиджак Люциана и бросаюсь вперед, используя его, чтобы прикрыть её спереди, где тело всё еще обнажено.

— Я отведу её в комнату. — прикрывая её как могу, я проталкиваюсь сквозь толпу и вывожу Лауру за двери атриума.

Вырываясь, Лаура сопротивляется, поворачиваясь в сторону праздника.

— Куда мы идем? Мне нужно поговорить с Люцианом.

— Лаура, где Нелл?

— Кто такая Нелл? Ты видела Амелию? Я нигде не могу её найти.

На полпути к лифту мы наталкиваемся на Нелл; её глаза расширяются от паники, когда она спешит нам навстречу.

— Где она была?

— Она вошла прямо на маскарад. Все… все её видели. — я вздрагиваю, когда эта сцена снова прокручивается у меня в голове. — Боже, Нелл, где тебя носило?

— Я всего лишь отошла на минутку покурить. — опередив нас, она хватает Лауру за руку и жмет на кнопку лифта.

Двери открываются, и мы поднимаемся на второй этаж. Лаура дергается, пытаясь вырваться.

— Мне нужно поговорить с сыном. Почему вы не даете мне поговорить с сыном?

— Лаура. — Я кладу ладонь ей на щеку, заставляя её посмотреть на меня; мутная печаль в её глазах отзывается болью в груди. — Я попрошу его подняться и поговорить с вами. Но, пожалуйста, вам нужно одеться и лечь в постель, хорошо?

Она переводит взгляд на Нелл, которая, надо отдать ей должное, молчит как партизанка, и Лаура кивает.

— Хорошо, но мне нужно поговорить с ним немедленно. Это срочно.

Мы с Нелл помогаем ей дойти до спальни и достаем чистое белье и ночную сорочку. Простыня, на которой она лежала раньше, мокрая — скорее всего, именно это заставило её снять одежду. Пока Нелл помогает ей быстро сполоснуться в ванной, я перестилаю постель, заменяя грязное белье свежим. От того, что платье трется прямо о мою голую кожу, я чувствую себя такой же незащищенной, какой была Лаура, но стараюсь не обращать на это внимания. Когда они выходят из ванной, Лаура снова полностью одета.

Я помогаю ей лечь и укутываю одеялом, и Лаура улыбается мне.

— Она больше никогда не бывает внимательной.

Я оглядываюсь на Нелл, не понимая, осознает ли Лаура то, что произошло этим вечером. Надеюсь, что нет. Надеюсь, что то, что завладело её разумом, защищает её от этого знания.

— Кто?

— Амелия. Она всегда оставляла эти таблетки прямо на комоде, и я предупреждала её, что Рорк до них доберется.

Мы с Нелл снова переглядываемся и хмуримся.

— Что случилось?

— Ну, а ты как думаешь? Она не следила. Нужно всегда следить за своими детьми. Всегда.

На мгновение я задаюсь вопросом, в сознании ли она сейчас, ведь она ни разу не признавала, что её внук пропал или мертв. То, что она предполагает сейчас, фактически означает, что её невестка убила внука, оставив таблетки в доступном месте.

Теплые морщинистые руки хватают меня за локоть, и она приподнимает голову от подушки.

— Обещай мне, что не будешь оставлять таблетки, как она.

— Обещаю.

— Вот и хорошо. Ты станешь гораздо лучшей матерью для детей моего Люциана, чем она когда-либо была.

Я прочищаю горло; от её слов щеки обжигает румянцем смущения.

— Я теперь лягу спать, если можно.

— Да, конечно. — я выхожу из комнаты, Нелл следует за мной; в моей голове роится тысяча вопросов.

Нелл закрывает за нами дверь и шумно выдыхает.