В ответ на мои мысли он бросает газету передо мной, и она разворачивается на первой полосе, где заголовок гласит: Житель Бостона погиб ужасной смертью, бросившись с эстакады на оживлённую трассу.

Тошнота подступает к горлу, когда я замечаю имя Роберта Таккаса в тексте статьи.

— Скажи мне, как ты думаешь, что привело бы к меньшим страданиям? — насмешливые слова отца лишь сильнее вонзают нож в мою совесть.

— Это не моя вина.

— Не твоя вина? Представь, если бы он вышел отсюда с деньгами, которые просил?

— Я не позволю тебе винить меня в этом.

— Мне и не нужно. Ты винишь себя сам. Это написано у тебя на лице.

Слёзы подступают к глазам, злость и вина тянут и растягивают меня изнутри, разрастаясь.

— Ты мог дать ему деньги.

— Ничто не даётся бесплатно, Люциан. Ничто. Включая тебя. — он встаёт из-за стола, и, возможно, это всего лишь тени за его спиной, но он кажется больше, чем обычно. Более пугающим. Когда он обходит стол, мой пульс учащается, руки сжимаются в кулаки, в ожидании момента, когда мне придётся защищаться. — Этот мир состоит из сильных и слабых. Считается, что природа решает, кто выживает, а кто погибает, на основании определённых генов, данных нам при рождении. Но это неправда. Твой прадед и его отец до него были голодающими рыбаками. Мужчинами, которые не могли прокормить свои семьи. По всем законам он должен был погибнуть вместе со слабыми. В страдании, в боли он нашёл силу, и эта сила изменила его судьбу. — он тянется к наполовину выкуренной сигаре, лежащей на краю пепельницы, и поджигает её. — Однажды эта компания будет в твоих руках. И я боюсь, что она там погибнет. Поколения труда и лишений…

— Я не хочу её.

— Что ты сказал?

— Я не хочу твою компанию и твою тайную группу. Я хочу уйти.

Его глаз дёргается, когда он смотрит на меня в короткой паузе молчания.

— И что ты будешь делать со своей жизнью, Люциан? Играть на пианино? — в насмешке и презрении его голоса я стискиваю зубы, а он усмехается. — В мире тысячи и тысячи музыкантов. Но существует лишь одна успешная судоходная компания во всей этой стране. Построенная потом и жертвой.

— И кровью. Кровью невинных людей. Скольких ты убил, чтобы оставаться наверху, отец?

— Столько, сколько нужно. — он склоняет голову, будто изучая меня. Всегда пытается понять, о чём я думаю. — Чёрт возьми, ни один мой сын не будет зарабатывать на жизнь, играя на пианино. Ты с таким же успехом мог бы все эти годы заниматься балетом. Лишь по милости Бога ты так преуспел в спорте, как преуспел.

По милости Бога? Я пахал. Тренировался до изнеможения. Ни разу не пропускал тренировку и в итоге установил рекорды штата. Но, оказывается, всё это — по милости Бога.

— Ты возглавишь эту компанию. Ты займёшь своё место в Schadenfreude. Или я…

— Убьёшь меня? Как ты убил её?

— Кого?

— Ты прекрасно знаешь, о ком я говорю. Я видел её. В пещере. Мёртвую. Я видел, как ты трахал её.

Его губы складываются в злобную улыбку человека, которому всё равно, что его поймали.

— Педофилку? Ту, что любила играть с маленькими мальчиками? Да. Я трахал её. А потом избавился от неё.

Непрошеные вспышки воспоминаний мелькают в моей голове, словно смутный сон. Красивая женщина. Длинные тёмные волосы. Её руки между моих бёдер. Похожая на Соланж, но, возможно, не такая экзотичная — будто разбавленная версия её.

— Ты был всего лишь мальчиком, когда мы наняли её няней. Шесть лет. Твоя мать с подозрением относилась к любому, кто проводил с тобой слишком много времени, поэтому мы установили камеры по всему поместью. — его голос сопровождает череду образов, всё ещё проносящихся в моей голове. — Всё началось с ощупываний. В основном в ванной. Она трогала тебя. В целом безобидно. Твоя мать… она всегда была очень заботливой, но с Моник — особенно.

Моник. Мисс Моник. При звуке её имени внутри меня вспыхивают новые образы. Хихиканье. Мягкие прикосновения. Щекотка и сжимающиеся узлы в животе.

— Твоя мать настояла, чтобы мы от неё избавились. — не сводя с меня глаз, он выпускает дым сигары. — И я это сделал.

Воспоминания кружатся и сталкиваются в моём мозгу, смешиваясь в бессмысленную кашу.

— Ты врёшь. Женщина, которую ты убил, была Соланж.

— По словам Фридриха, эта Соланж, о которой ты постоянно говоришь — результат травмы, полученной после смерти Джуда и насилия со стороны твоей няни. Галлюцинация.

Я не выдумал её. Я не мог. Она была настоящей. То, что она со мной делала, было настоящим. Я всё чувствовал. Я качаю головой, но даже когда готовлюсь спорить, перед глазами мелькают образы: моя мать, никогда не признающая присутствия Соланж в комнате. Слуги, бросающие на меня странные взгляды, когда мы проходили мимо вместе. То, как она исчезала из замка на несколько дней и появлялась лишь тогда, когда мне было плохо или я был в стрессе.

Нет. Я не мог её выдумать. Как можно выдумать что-то, что ощущалось настолько реальным?

— Я не позволю тебе выставить меня сумасшедшим. Так что можешь снова отправить меня в то место. Это была не больница!

— Это институт, где мы встречаемся. Там проводится ряд исследований, но Фридрих решил, что тебе будет комфортнее провести первый сеанс здесь.

— Они, блядь, пытали меня там!

— Фридрих хотел изучить природу твоих галлюцинаций. Посмотреть, как они могут повлиять на то, чего мы пытаемся достичь. Через эти заблуждения ты многократно подвергал себя опасности. Самоубийство ничего не даёт, Люциан. Оно ничего не доказывает.

— Я не пытался покончить с собой.

— Как мы вскоре выяснили. У тебя развились мазохистские наклонности. — он пожимает плечами и перекатывает сигару между пальцами. — Ничего постыдного. У меня они тоже были, хотя и не такие опасные, как у тебя.

— Я хочу выйти из этого исследования.

— Боюсь, это невозможно. — он снова затягивается сигарой, поворачивая её так, чтобы был виден ярко-оранжевый огонек на конце. — Единственный выход — смерть.

Кипящая внутри меня ярость взрывается, и я вскакиваю со стула. Отказываясь слушать ещё хоть слово, я срываюсь к двери.

— Люциан! — кричит отец мне вслед, но я выбегаю из его кабинета, по пути врезаясь в Рэнда.

— Люциан, куда ты идёшь?

Я мчусь через вестибюль и вылетаю за парадную дверь. Через двор и в лес. Папоротник и ветки на земле впиваются в ступни, царапая и раздирая ноги. Лёгкий вечерний ветерок охлаждает пот, собравшийся на обнажённой коже. Вскоре деревья расступаются, открывая небольшую поляну и утёс вдалеке. Я бегу к нему быстрее.

Звук волн, разбивающихся внизу, поёт, словно заупокойная песнь, над ураганом мыслей, кружащихся в моей голове.

Соланж. Она не была настоящей. Никогда не была. Я сумасшедший. Я выдумал её, а только сумасшедшие выдумывают подобное дерьмо. Моя мать была права. Я болен. Я так болен. Как можно вообразить целого человека, делающего с тобой то, что делала она?

Резко остановившись, я смотрю вниз на тёмные воды в сотне футов подо мной. Луна подсвечивает гребни волн, разбивающихся о скалу. Сердце колотится в груди. Воздух становится разреженным.

Я прыгаю.

Щекочущее ощущение в животе взрывается паникой.

Перед глазами ничего не мелькает, кроме мира, проносящегося мимо с головокружительной скоростью.

Холодный удар обжигает кожу, давление сжимает грудь, когда я погружаюсь в море. Ледяная вода обнимает меня, утягивая глубже, ко дну. В темноту внизу.

Я всё ещё жив.

Я всё ещё жив.

Я отталкиваюсь от тянущей силы. Мышцы горят, пока я карабкаюсь по скользкой жидкой стене вокруг меня. Лёгкие пульсируют от потребности в воздухе, я толкаю себя вверх, пока не вырываюсь на поверхность.

Утёс остаётся вдалеке, а море уносит меня всё дальше. С усталостью, тяжёлым грузом давящей на меня, я плыву вперёд, к берегу по другую сторону скалы. Наверное, уходит добрых двадцать минут борьбы с водой, нехваткой воздуха, мышцами, которые вот-вот откажут. Когда мелкое песчаное дно касается моих ног, я едва держусь на ногах.