Безупречная половина его лица даёт представление о том, каким он был когда-то: оливковая кожа, тёмно-каштановые волосы с лёгкой растрёпанной привлекательностью, идеальная симметрия, словно просящаяся быть запечатлённой острым угольным карандашом, тогда как другая половина испорчена шрамами, благодаря которым он и известен.

Тени скрывают многое из того, что, как я представляю, тяжело видеть при ярком свете, но эти глаза практически светятся злобой, пока он смотрит на меня.

Не пялься. Чёрт!

— Я… мне жаль. Я не хотела… Я просто… — Пёс. Господи, пёс! Я отворачиваюсь от мужчины и вижу, как пёс сидит по стойке «смирно» за моей спиной, язык высунут набок, хвост виляет.

Как будто ублюдок играл со мной?

Снова обращая внимание к мужчине, без сомнений, Люциану Блэкторну, чья фигура и рост заставляют меня чувствовать себя маленькой и незначительной, я опускаю взгляд на его руки; правая изуродована меньшим количеством шрамов, чем лицо. Сильные, с длинными пальцами и картой вен, уходящей вверх по предплечьям, они выглядят идеально приспособленными для удушения, если ему придёт такая мысль.

— Он гнался за мной.

— Ты бежишь. Он гонится. Так делают собаки. — его голос глубокий, насыщенный звук, который буквально вибрирует в воздухе. Гладкий и безупречный, он не соответствует его шрамам. Это звук, отдающийся в груди, гипнотический тембр, который задерживается в ухе после того, как он замолкает.

— Я не знала, что это игра.

— Ты новенькая. — это не вопрос, потому что это, по-видимому, очевидно, и он произносит это так, будто только что попробовал что-то кислое и горькое и хочет это выплюнуть. Несмотря на то, что я на него работаю и зарабатываю здесь больше, чем на любой случайной работе в центре, он даже не знает моего имени. Вот уж действительно. Место в этом городе, где мной брезгуют как личностью, а не просто потому, что я дочь Дженни Куинн.

— Да. Я Иса. Или Иззи. Как вам удобнее.

— Мне бы удобнее, чтобы ты смотрела, куда идёшь.

— Для столкновения нужны двое. — это говорит моя дурная привычка огрызаться. Та, что доставляла мне неприятности больше раз, чем я готова признать, но она абсолютно рефлекторная. Иногда я просто не могу удержать слова, которые вылетают изо рта, и это отстой, потому что он явно через многое прошёл. Я по собственному опыту знаю, как такие вещи, как отвержение и насмешки, могут превратить человека в каменную стену с надписью «Отвали».

— Я лишь хотела сказать, что вы легко могли отойти в сторону, когда увидели, что я бегу.

— Умничаешь? — Он наклоняется ровно настолько, что я чувствую, как от его кожи исходит жар раздражения, почти ощущаю вкус восхитительного одеколона, которым он пользуется, и впивается в меня этими пылающими глазами, будто из глазниц вылетают лазерные лучи. — Ты быстро поймёшь, что лучший способ сохранить работу в этом доме — оставаться на моей хорошей стороне.

Мне буквально приходится прикусить губу, чтобы не спросить, какую из половин он считает своей хорошей стороной. Опять же, рефлекс, выработанный годами издевательств со стороны одноклассников-ублюдков, когда мне приходилось либо стоять на своём, либо глотать их дерьмо.

Эта работа слишком много для меня значит. Моя свобода. Моя независимость. И я в одиночку проваливаю эту первую встречу, так что ответить «Прошу прощения» требует такого самоконтроля, стиснутых зубов и языка, которым я пока не владею.

— Твои ботинки громкие и неуклюжие. Я слышу их даже в восточном крыле. Найди другую пару, если уж настаиваешь на том, чтобы бегать по коридорам.

— Это единственная обувь, которую я с собой привезла. — не отрывая глаз от его взгляда, я поднимаю ногу, сгибая колено и балансируя на одной, подпрыгиваю, пока стаскиваю ботинок и ставлю его на пол рядом со мной. Затем то же самое со вторым. — Есть ещё что-нибудь в моём наряде, что вам не нравится?

Подбородок задран в снисходительном угле, он опускает взгляд, и усмешка дёргает его изуродованные губы.

— Возможно, брюки, которые не создают впечатление, будто ты подралась с росомахой.

Этот парень — нечто.

— Мне их тоже снять? — снова прикусив язык, я демонстративно кладу пальцы на пуговицы джинсов, словно собираясь их расстегнуть, и ловлю вспышку чего-то в его глазах. Развлечение? Вызов?

Игнорируя мой вопрос, он проходит мимо меня, словно уже заскучал от нашего разговора, и щёлкает пальцами.

— Сампсон.

Пёс следует за ним по коридору. В его походке есть царственная надменность — лёгкая поступь сильного мужчины, которому плевать на какого-то местного городского клоуна, носящего рыбацкие калоши вместо обуви.

Я снова поворачиваюсь к своему пути и выдыхаю дрожащий вздох. Я никогда в жизни не встречала человека настолько напряжённого. Словно сам воздух вокруг него трещал, грозясь ударить по мне. Что, вероятно, было бы лучше, чем отношение «муха в супе», которое я получила вместо этого. Будто я ничто в его дне, кроме досадной помехи, не смотревшей, куда идёт. Всё это время я давала ему определённый кредит доверия, сомнение в его пользу и всё такое.

Оказалось, Дьявол Костяной Соли действительно мудак.

***

Лёгкая физическая, в основном эмоциональная поддержка, — пишу я тёте Мидж в ответ на её сообщение, когда она спросила, что не так с леди Блэкторн, раз ей нужен компаньон. Она, вероятно, чувствует себя одиноко после смерти мужа.

Если я скажу ей правду, что вся семья либо чокнутая на всю голову, либо чертовски мрачная, — она не только заявит, что была права, но и разнесёт это по всему Шоулу на ближайшую неделю, как корзину для пожертвований в церкви, где каждый добавит свою версию истории. Я отказываюсь давать этому городку ещё один повод для сплетен.

Ну, уверена, она найдёт тебе хорошее развлечение. Как твоя комната? Тебя заперли в башне?

Я поднимаю взгляд на комнату, которую мне выделили, и, как и в первый раз, мои глаза едва могут вобрать в себя всю её магию. Высокие окна, задрапированные плотными чёрными шторами, впускают мерцание лунного света. Кровать и туалетный столик сделаны из тяжёлого, но изысканного тёмного дерева, которое, как я предполагаю, потребовало бы не меньше полудюжины мужчин, чтобы сдвинуть. Постельное бельё — бархатных серых и чёрных оттенков, с единственным вкраплением белого в простынях. Чёрная хрустальная люстра свисает из центра комнаты, придавая ей готическое викторианское очарование. Несмотря на непрекращающийся холод в воздухе, спальня уютная, и камин напротив меня потрескивает, горя.

Пожалуй, единственное, что я бы изменила — это убрала бы жуткую куклу, прислонённую к тумбочке рядом с кроватью. Одна из кукол Лауры, готова поспорить. Длинные светлые волосы и голубые глаза почти не смягчают строгий излом её бровей и коварную улыбку, растянувшую губы, словно она может ожить, пока я сплю. В остальном же комната каким-то образом мне подходит.

Как в сказке, — отвечаю я.

Да уж. Сказки — они и есть сказки. Не увлекайся слишком сильно. Как будто ты бы. Постарайся не слишком веселиться, пока меня нет.

За то время, что тётя Мидж отвечает, а это в три раза дольше, чем у меня, — в дверь раздаётся стук, и я едва не роняю телефон на пол.

Соскальзывая с кровати, я допечатываю:

Поговорим позже. Люблю тебя.

Полы скрипят, пока я пересекаю комнату, и я распахиваю дверь, обнаруживая женщину с тёмной бронзовой кожей, примерно того же возраста, что и Нелл, хотя чуть менее мрачную и довольно привлекательную. Шёлковистые чёрные волосы собраны в тугой пучок на затылке, а ярко-красная помада добавляет всплеск цвета.

— Привет, я Джулия. Ты, должно быть, Иса. — первый человек, кроме Рэнда, который действительно знает моё имя. — Я живу через пару комнат. Просто решила заглянуть и поздороваться. — серое двубортное платье с белым воротником и манжетами и белый фартук, завязанный спереди, однозначно выдают в ней работницу по хозяйству.