Неделя пролетела как один долгий, странный сон.

Днем я существовала. Работала, общалась с коллегами, отвечала на письма, ходила на совещания к Тимуру Юрьевичу. Но все это было как в тумане — механически, без души, без интереса. Я просто делала то, что должна была делать, и ждала.

Ждала ночи.

Каждый вечер, когда часы показывали восемь, во мне начинало подниматься странное возбуждение. Сердце билось чаще, мысли начинали путаться, я то и дело поглядывала на часы и прикидывала: когда уйдет последний сотрудник? когда можно будет подняться наверх? когда я увижу ЕГО?

Это было глупо. Это было неправильно. Я понимала это каждой клеточкой своего рационального мозга. Но ничего не могла с собой поделать.

— Юлька, ты влюбилась, — сказала Катя в среду за обедом. Мы сидели в кафешке на первом этаже, она ела салат, я ковырялась в тарелке, не чувствуя вкуса.

— С чего ты взяла? — вяло огрызнулась я.

— С того, что ты уже неделю ходишь как привидение. Не ешь, не спишь, на работе только отсиживаешься, а вечером сбегаешь под каким-нибудь предлогом. — Катя отложила вилку и посмотрела на меня в упор. — Это он? Тот таинственный незнакомец, из-за которого ты ночуешь в офисе?

Я молчала. Не хотелось врать подруге, но и правду сказать я не могла. Потому что правда звучала безумно.

— Он, — коротко ответила я.

— И кто он?

— Не могу сказать.

— Почему?

— Потому что... — я замялась, подбирая слова. — Потому что это сложно. И опасно. Для него.

Катя прищурилась.

— Он женат?

— Нет.

— В розыске?

— Кать! — я чуть не поперхнулась. — С чего ты взяла?

— А что я еще должна думать? Ты ведешь себя как конспиратор. Встречаетесь ночью, в тайне ото всех, ты никому не говоришь его имя. Это подозрительно.

— Это не то, что ты думаешь, — вздохнула я. — Он... другой.

— В смысле — другой?

— В прямом. — Я посмотрела ей в глаза. — Кать, я не могу рассказать. Правда. Просто поверь мне: я знаю, что делаю. И я в безопасности.

Катя долго смотрела на меня. Потом вздохнула и покачала головой.

— Ладно. Но если что — ты знаешь, где меня искать. Я всегда приду.

— Спасибо, — улыбнулась я. — Ты настоящий друг.

Вечером того же дня я снова сидела в опенспейсе и делала вид, что работаю. За окном темнело, коллеги расходились, тишина сгущалась. Я смотрела на часы каждые пять минут и злилась на себя.

Что я делаю? Зачем я здесь? Почему я не могу просто пойти домой, лечь в кровать и забыть о нем?

Потому что не могу.

Эта мысль пришла внезапно и ударила под дых. Я не могу забыть о нем. Я хочу его видеть. Хочу слышать его голос, чувствовать его взгляд, сидеть рядом в тишине его кабинета. Это стало потребностью, как воздух, как вода, как сон.

Я больна? Наверное. Но лекарства от этой болезни не существовало.

В двенадцать ночи я поднялась на семнадцатый этаж. Дверь в кабинет была приоткрыта, из щели пробивался теплый свет. Я толкнула ее и вошла.

Он сидел в кресле у окна и смотрел на город. В этот раз на нем была простая черная футболка и джинсы — так непривычно, так по-домашнему, что у меня перехватило дыхание.

— Я знал, что вы придете, — сказал он, не оборачиваясь.

— Откуда?

— Чувствовал.

Я подошла ближе, остановилась у соседнего кресла. Он наконец повернул голову и посмотрел на меня. В его глазах было что-то такое... теплое. Почти человеческое.

— Садитесь, Юля. Я ждал.

Я села. Мы молчали, и в этом молчании не было неловкости. Было только тепло и покой.

— Я злюсь на себя, — вдруг сказала я. — За то, что прихожу сюда. За то, что не могу не приходить.

— Почему?

— Потому что это ненормально. Потому что я должна жить своей жизнью, а не ждать ночи, чтобы увидеть вас.

Он повернулся ко мне. Взял мою руку в свою — осторожно, почти невесомо. Его ладонь была холодной, но от этого прикосновения по моему телу разлилось тепло.

— Юля, — сказал он тихо. — То, что между нами происходит — это не нормально. Но это не значит, что это неправильно.

— А что это значит?

— Это значит, что мы оба в точке невозврата. Я — потому что не могу отпустить вас. Вы — потому что не можете уйти. И это пугает.

— Вас пугает?

— Меня — особенно. — Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Я не должен был этого допускать. Я знал, чем это кончится. Но не смог остановиться.

— Чем кончится?

Он посмотрел мне в глаза. Долго, очень долго. И я увидела в его взгляде то, чего раньше не замечала — боль. Глубокую, древнюю боль, которая жила в нем всегда.

— Вы не готовы, — сказал он. — Еще не готовы.

— Когда буду готова?

— Скоро. — Он поднес мою руку к губам и очень осторожно, почти не касаясь, поцеловал пальцы. — Очень скоро.

У меня перехватило дыхание. Это было первое такое прикосновение — не случайное, не мимолетное. Осознанное. Нежное. Интимное.

— Игорь... — прошептала я.

— Тсс. — Он приложил палец к моим губам. — Не надо слов. Просто побудьте со мной.

Мы сидели в тишине, держась за руки, и смотрели на ночной город. За окном мерцали огни, где-то внизу шумели машины, а здесь, на семнадцатом этаже, время остановилось.

Я не знала, сколько мы так просидели. Может, час. Может, два. Но когда я наконец посмотрела на часы, было уже четыре утра.

— Мне пора, — сказала я, хотя меньше всего на свете хотела уходить.

— Я провожу.

Он проводил меня до лифта. В дверях остановился, заглянул в глаза.

— Юля, — сказал он. — Завтра... точнее, уже сегодня вечером... вы придете?

— Приду, — ответила я, не раздумывая.

Он улыбнулся — той редкой, теплой улыбкой, которая предназначалась только мне.

— Я буду ждать.

Лифт унес меня вниз. А я думала о том, что только что перешла какую-то черту. Точку невозврата, как он сказал. И назад дороги нет.

Но возвращаться и не хотелось.

Дома я не могла уснуть. Ворочалась, думала о нем, о его глазах, о его холодных руках, о поцелуе в пальцы. Что это было? Нежность? Прощание? Обещание?

Я уснула только под утро и проснулась от звонка будильника в час дня. Голова гудела, тело ломило, но настроение было странно приподнятым.

Сегодня ночью я снова увижу его.

День тянулся бесконечно. Я механически выполняла свои обязанности, отвечала на письма, ходила на совещания, но мыслями была уже там — на семнадцатом этаже, в кресле у окна, рядом с ним.

Тимур Юрьевич сегодня был особенно невыносим. Придирался к мелочам, требовал переделать то, что уже было сделано идеально, загружал новой работой. Я терпела, кивала, соглашалась — лишь бы отстал, лишь бы не мешал думать о главном.

— Маркелова, ты меня слушаешь? — вдруг рявкнул он.

Я вздрогнула.

— Да, Тимур Юрьевич. Конечно.

— Тогда повтори, что я сказал.

Я замерла. А что он сказал? Я не слышала ни слова.

— Простите, задумалась. Повторите, пожалуйста.

Он закатил глаза и начал сначала. А я снова отключилась через минуту.

К вечеру я была как на иголках. Смотрела на часы каждые пять минут, прикидывала, когда уйдет последний сотрудник, когда можно будет подняться наверх.

В восемь вечера я заметалась по офису, делая вид, что очень занята. В девять — проводила Костика, который уходил последним из программистов. В десять — осталась одна.

Я подождала еще час. Для приличия. Чтобы никто не заподозрил, если вдруг вернется. В одиннадцать не выдержала и пошла к лифтам.

Семнадцатый этаж встретил меня полумраком. В коридоре горели только дежурные светильники, но из-под двери кабинета пробивалась полоска теплого света.

Я постучала.

— Войдите, — раздался его голос.

Я вошла.

Он стоял у окна, заложив руки за спину. В отражении стекла я видела его лицо — бледное, спокойное, прекрасное.

— Я пришла, — сказала я глупо.

— Я знал, — ответил он, не оборачиваясь. — Я всегда знаю, когда вы рядом.