Мне надо уходить. Прямо сейчас! Вот только как сбежать? Его палец всё ещё на моей губе. Его вопрос висит в воздухе, полном запаха его кожи и моего позора.

Я резко отстраняюсь, и мое движение настолько неожиданное, что его рука падает.

— Нет, — говорю я, и голос звучит хрипло, но твёрдо. — Мы остановились на том, что я ухожу, Кирилл Захарович.

Я отпихиваю его, упираясь в его плечи, и к моему величайшему удивлению, на этот раз мне удаётся его сдвинуть с места. По крайней мере хоть немного. Этого достаточно, чтобы проскользнуть в образовавшуюся щель между ним и столом.

Я стараюсь не смотреть ему в глаза. Не могу. Отчего-то дико страшно и стыдно. И ужасно неловко.

Как я могла дойти до всего этого? Как же кошмарно всё! Несмотря на то, что это было так потрясающе вкусно… Наверное, этот поцелуй навсегда отпечатается в моей памяти, как самое яркое событие уходящего года.

А вот у босса, я надеюсь, будет амнезия завтра. И он не идентифицирует девушку с заячьими ушками со мной.

Паника снова начинает сковывать моё тело. Сердце выскакивает из груди, стоит только подумать, на что я вообще подвязалась. С этим поцелуем, с этим спором. Хана мне будет, а не спокойная работа.

Женька, вот тебе и приключения на Новый год. Скучно же жилось, да?

Я иду к двери, не оборачиваясь. Каждый шаг отдаётся в сердце новым прыжком. Кажется, секунда-два, и он меня снова остановит. Прижмёт к своему мощному телу и опять начнёт наступательную акцию.

Но вот я уже почти на свободе, хватаюсь за ручку двери…

— От меня не убежать, Жукова, — его голос звучит у меня за спиной. Спокойно, с хищной уверенностью. — Ты ведь моя помощница. Мы увидимся… очень скоро.

Блин… Ну вот зачем он так?

Я выскальзываю в коридор, не отвечая, и захлопываю дверь, как будто запираю там самого дьявола. Всё тело дрожит мелкой, предательской дрожью. В голове — каша из стыда, остатков шампанского и жгучего, пьянящего вкуса его поцелуя.

С трудом разбираю дорогу. Мне нужно уйти отсюда как можно скорее. Домой. В уютное укромное место. В мою квартиру, где всё такое привычное и нормальное. И забыть всё это, как кошмарный сон.

Лишь бы Шереметьев завтра и не вспомнил сегодняшний вечер. Пожалуйста! Вселенная, пошли моему боссу забытьё на эти несколько часов моего падения. Ну что тебе стоит пожалеть мои нервы?

Я уже почти дохожу до зала, где оставила свои вещи, сумочку и телефон, как натыкаюсь на подругу. Катька стоит у кулера, скрестив руки, и смотрит на меня таким взглядом, от которого хочется провалиться сквозь пол и все этажи здания.

— Ну что, помогла? — ледяным тоном произносит она. Причём даже трезвым, блин. Успела уже прийти в себя. А вот я… я будто ещё более опьяневшая. — Воспользовалась возможностью охмурить босса, пока я, дурочка, маялась? Удобная же ты подружка. Записку мою хотела убрать, ага. А сама…

— Кать, нет, ты не понимаешь! — перебиваю я, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Это не я… то есть я, но не так! Он… я…

— Не так? — фыркает она, и в её глазах тоже уже блестят слёзы. — Я видела, как вы целовались! Ты ему в рот залезла, будто всю жизнь только этого и ждала! А я-то переживала, что ты там одна с ним заперта, бегала, искала, кто взломает дверь! Ну ты и дрянь! Больше ты мне не подруга. Играй дальше в свои грязные игры.

Она разворачивается и уходит, оставляя меня стоять в пустом, ярко освещённом коридоре. Слово «дрянь» отдаётся эхом в тишине. Оно правдивее всех оправданий, которые я могла бы придумать.

Я предательница. Знала же, что Катьке нравится босс. И действительно с ним на столе… Но и это не конец моего падения. Как я вообще могла согласиться на это дурацкое пари? Я совсем в тот момент не думала о подруге.

Значит, я реально гадина. Всё правильно она сказала.

С трудом нахожу свою сумочку в углу у дивана, достаю телефон и дрожащими пальцами вызываю такси в приложении. Машина через семь минут. Этого времени мне хватает, чтобы спуститься на первый этаж, накинуть на плечи пальто поверх золотого платья и выйти на улицу.

Ночь встречает меня тихим, гипнотическим падением снега. Большие, пушистые хлопья кружатся в свете фонарей, окутывая город в сказочную, обманчивую тишину. Морозец щиплет щёки. Я стою у подъезда, зарывшись носом в воротник, пытаясь отдышаться, прогнать вкус его губ и ледяной взгляд Кати.

— Женя.

Тяжёлые, уверенные шаги за спиной. Шереметьев.

Я замираю в ожидании. С одной стороны, по скользкой дороге, бесшумно подъезжает моё такси. С другой — подходит он. Без пальто, в одной рубашке. На его светлых волосах оседает снежок.

Босс подходит вплотную. Его рука обхватывает мою за локоть. Сердце снова подпрыгивает в груди. Я пытаюсь выдернуть руку.

— Не надо. Отпустите. Меня уже машина ждёт.

Но он почему-то меня не отпускает. Смотрит. Его лицо в свете фонаря кажется уставшим и странно сосредоточенным. Каким-то другим… непривычным.

— С Новым годом, Женя, — говорит он тихо.

А потом наклоняется. Его губы касаются моих. В этот раз он не набрасывается на меня со своей страстью, как дикий зверь в своём кабинете. Он целует… нежно. Коротко, но так, что время снова останавливается.

Снежинки тают у нас на лицах. Я не отвечаю. Просто стою, окаменев. Чувствую, как этот поцелуй — странный, прощальный, новогодний — прожигает меня насквозь.

Шереметьев сам первым отстраняется. Подходит к такси, открывает мне дверь.

— Садись. Замёрзнешь.

Я автоматически сажусь в тёплый салон. Он закрывает дверь, стучит водителю по крыше, и через стекло я вижу, как он передаёт ему купюры. Платит за мой побег.

Машина трогается с места, а я гипнотизирую лобовое стекло. Не буду на него смотреть. Не буду…

Но когда мы отъезжаем на несколько метров, я не выдерживаю. Поворачиваю голову и перевожу взгляда в боковое зеркало. Вижу его. Босс стоит на тротуаре, один, в падающем снегу, и смотрит вслед уезжающей машине. Его фигура становится всё меньше и меньше.

И в этот самый момент, точно по сигналу, в небе над городом вспыхивают и рассыпаются миллионами искр первые фейерверки. Золотые, красные, зелёные россыпи рвут ночную темноту, отражаясь в снегу и в стёклах уезжающего такси.

Новый год начался. Под звук разрывающихся снарядов, под вкус его прощального поцелуя и с ледяной пустотой внутри, где ещё недавно билось безумное, пьяное сердце.

Год начался. И я даже представить себе не могу, что будет дальше.

Утро первого января встречает меня пульсирующей болью в висках. И не только в висках. Каждая клеточка тела ноет от усталости, от стресса и… от предательства. Моего собственного предательства.

Я лежу в кровати, уставившись в потолок. Мой любимый чёрный кот Багира будто чувствует, что хозяйка сегодня не в духе. Он сворачивается калачиком на груди и мурлычет, пытаясь растопить лёд внутри. Жаль, что не помогает.

Вчерашний вечер проигрывается в голове безжалостным слайд-шоу: золотое платье, заячьи ушки, падающие бумаги, его холодные глаза в полумраке, его горячие губы на моих… Катька на пороге.

«Ну ты и дрянь».

Я стону и зарываюсь лицом в подушку. Хочется раствориться. Испариться. Стать той, кем была тридцать первого декабря в шесть вечера — незаметной, эффективной, неуязвимой Евгенией Жуковой, лучшей секретаршей Шереметьева.

Желудок урчит. Нужна еда. Что-то такое… ритуальное, новогоднее. На кухне как раз в холодильнике ждёт миска с оливье, приготовленным «на всякий случай». На случай, если… если что? Если я проснусь изгоем с разбитым сердцем и испорченной репутацией?

Я накладываю себе полную тарелку. Ем стоя у окна, глядя на заснеженный, безлюдный двор. Майонез, колбаса, солёный огурец. Это всё должно успокаивать. Потому что это вкус детства, вкус нормальности.

Но сегодня даже оливье не срабатывает. Оно кажется пресным, неправильным, невкусным и совсем не волшебным.

Я проклинаю вчерашний день. Проклинаю Катьку с её идиотской запиской. Проклинаю шампанское. Проклинаю Шереметьева с его «интересным предложением» и умением сводить с ума одним прикосновением. Проклинаю всех, кто видел мой позор. Особенно Петьку из маркетинга. У него длинный язык, а это значит, все уже кругом в курсе событий.