Сама придвигаюсь ближе, утыкаюсь носом в его плечо. Его кожа горячая, гладкая, пахнет гелем для душа и тем особенным, древесным ароматом, что сводит меня с ума.

Я позволяю себе провести губами по его ключице. Чувствую, как он вздрагивает всем телом, отзываясь на моё почти невинное касание.

Какое же у него тело… Твёрдое, горячее, живое. И как же до умопомрачения, до дрожи в коленях хочется прикоснуться к нему везде.

— Кирилл… — выдыхаю я. — Я и сама готова сдаться. Ты невероятный просто.

Я вжимаюсь в него, обвивая руками его торс, прижимаясь щекой к его груди. Слышу, как бешено колотится его сердце — прямо под моей щекой, быстро, сильно, как у загнанного зверя. Чувствую его твёрдое, горячее возбуждение, прижатое к моему бедру. И замираю, разрываясь между желанием и остатками здравого смысла.

Позволить? Осталась всего одна неделя. Какие-то семь глупых дней. Семь бесконечно долгих дней. Что изменится, если мы… чуть-чуть приблизим финал?

Поднимаю голову, встречаю его потемневший, почти чёрный взгляд. В его глазах — голод, ожидание, надежда и такая откровенная мука, что у меня внутри всё сжимается.

— Ну… может, мы можем зайти чуть дальше? — шепчу я, и щёки заливает краской от собственной смелости. — Без… без основного десерта. Просто… чуть-чуть. Чтобы легче было ждать.

Его глаза загораются. Буквально вспыхивают тёмным, голодным пламенем, от которого у меня поджилки трясутся.

— Чуть-чуть? — переспрашивает он, и голос срывается на хрип. — Женя, ты понимаешь, что для меня значит это «чуть-чуть»?

— Понимаю, — улыбаюсь я смущённо. — Потому что для меня это значит то же самое.

Он медлит секунду, видимо, проверяет, не шучу ли я. Потом его руки ложатся на мои бёдра, пальцы сжимаются, притягивая меня ближе, и он уже тянется ко мне, его губы почти касаются моих, я чувствую его дыхание, чувствую, как напряжены все мышцы его тела…

И тут тишину разрывает трель домофона.

Мы замираем. Я слышу, как он выдыхает. Резко, разочарованно.

Кирилл хмурится, бросает взгляд на дверь. Секунду размышляет и принимает решение.

— Игнорируем, — говорит он твёрдо и снова поворачивается ко мне, пытаясь вернуть настрой.

Дзынь-дзынь-дзынь.

Кто-то давит на кнопку с настойчивостью бурильщика.

Длинно, требовательно, без пауз.

— Да кто там? — рычит он в пространство, но не двигается.

И в этот момент начинает трезвонить его телефон.

Кирилл протяжно, обречённо стонет, запрокидывая голову. Потом тянется к гаджету, лежащему на журнальном столике. Смотрит на экран. И его лицо меняется. Раздражение сменяется удивлением, потом — паникой. Настоящей, неподдельной паникой в глазах.

— Блин, — выдыхает он. — Это мама.

Я застываю. Сердце, которое только что колотилось от предвкушения, делает кульбит и падает куда-то в район пяток.

— Что значит «мама»? — переспрашиваю я шёпотом, боясь пошевелиться. — Твоя мама? Здесь? Сейчас?

— То и значит. — Он отстраняется от меня и уже натягивает футболку. Потом вскакивает с дивана, приглаживает волосы, оглядывает комнату. — Женя, прости. Она так просто не отстанет. Если она приехала — значит, будет стоять здесь, пока не открою.

Я смотрю на себя. На футболку, сползшую с одного плеча. На лохматые, спутанные волосы. И до меня доходит весь ужас ситуации. Вся нелепость, вся катастрофичность.

— Я… мне спрятаться? — пищу я, уже вскакивая с дивана. — В шкаф? На балкон? Под кровать?

Он смотрит на меня, и даже в этой панике в его глазах мелькает нежность. И смех. Он сдерживает улыбку, но я вижу.

— Поздно, зайка, — говорит он мягко, но обречённо. — Она наверняка уже в лифте. Она сейчас будет здесь.

И будто в подтверждение его слов раздаётся звонок уже в дверь.

Мы переглядываемся. Семь дней до конца пари. Семь дней до того момента, когда мы сможем быть вместе по-настоящему. И судьба, словно решив, что нам мало просто ждать, подкидывает новое испытание.

В виде мамы.

Я смотрю на дверь, за которой сейчас стоит женщина, родившая этого невыносимого, прекрасного, сводящего с ума мужчину. Поправляю футболку, пытаясь придать себе приличный вид. Безнадёжно.

— Я похожа на порядочную девушку? — шепчу я.

Он смотрит на меня — на мои голые ноги, спутанные волосы, припухшие губы — и его лицо расплывается в тёплой, обезоруживающей улыбке.

— Нет, — говорит он честно. — Ты похожа на девушку, которую только что целовал безумный мужик. И это самая прекрасная картина в моей жизни.

Вот же блин!

Кирилл Шереметьев

Я в панике.

В полной, абсолютной, всепоглощающей панике. Такой, какой не испытывал даже перед защитой диплома или подписанием первого миллионного контракта.

Моя мама стоит за дверью, Женя стоит в гостиной в моей футболке с ногами до середины бедра, и эти две женщины вот-вот встретятся. Впервые в жизни. Потому что, и это самое безумное во всей ситуации, я никогда не знакомил маму ни с одной девушкой.

Ни с кем.

За всю свою сознательную жизнь. Никогда.

Впрочем, я и в отношениях раньше не был. Всё моё общение с девушками сводилось к сексу и ничего более. Никаких привязанностей. Некогда было, да и не хотелось.

В общем-то, знакомство с мамой для меня — это уровень «всё серьёзно». Это уровень «я готов». Это уровень «свадьба, дети, дом, собака и общий счёт в банке».

И сейчас, глядя на Женю, стоящую посреди гостиной в моей футболке, с припухшими от моих поцелуев губами и паническим ужасом в глазах, я понимаю — это оно. Это ведь та самая женщина, с которой я хочу воплотить все эти пункты. И мама сейчас её увидит.

Обалдеть просто.

Я действительно созрел? Хочу этого?

И каждая клеточка тела мне транслирует: да. Да, блин, Кирилл, это она. Та самая, ради которой можно перевернуть весь твой одинокий, холостяцкий мир. Свернуть на путь нормальности, остепениться наконец-то.

Я делаю глубокий вдох, стараясь унять бешено колотящееся сердце.

— Спокойно, Женя. Я сейчас впущу её.

— А может не надо? — жалобно тянет она и смотрит на меня с такой надеждой, что я готов увести её в спальню и спрятать под одеяло. — Может, я в окно?

Я усмехаюсь, чувствуя, как паника отступает, сменяясь нежностью.

— Высоко. Без парашюта не советую.

— У тебя есть парашют? — спрашивает она.

— Женя, — я подхожу к ней, беру её лицо в ладони, заставляя смотреть на меня. — Всё будет хорошо. Обещаю. Это просто мама.

— Просто мама, — повторяет она эхом, и её глаза становятся размером с блюдце. — Которая сейчас увидит меня в твоей футболке, с голыми ногами и…

— И с самыми красивыми губами в мире, — заканчиваю я, целуя её в лоб. — Всё будет хорошо. Расслабься.

— Расслабиться, — она нервно хихикает. — Легко сказать.

Внутри меня всё ещё сжимается и переворачивается, но я уже полон решимости. В конце концов, ничего криминального не происходит. Я провожу свой законный выходной с той, от кого схожу с ума. С той, что ворвалась в мою жизнь и в моё сердце.

Открываю дверь.

— Кирилл, ты не один, что ли? — спрашивает мама вместо приветствия, и в её голосе слышится искреннее удивление и жгучее любопытство. — Почему так долго отвечаешь? Я звонила, в домофон трезвонила…

Я делаю глубокий вдох.

— Здравствуй, мам. Представь себе, да, я не один.

Хочется ещё сказать, что о приходе можно было бы и заранее предупреждать, но не успеваю. Потому что мама уже решительно движется вперёд, сбрасывая на ходу пальто и вешая его на вешалку. Она явно желает прямо сейчас лицезреть, с кем я провожу время. Её глаза горят таким неподдельным интересом, что мне становится почти страшно.

Приходится поспешить назад, пока Женя в обморок не грохнулась. Опережаю мать, оказываюсь в гостиной первым, обхватываю свою девушку за руку. Чувствую, как она дрожит. Сжимаю её пальцы в знак поддержки.

— Мам, познакомься. Это Женя. Евгения Жукова. Моя… — я запинаюсь, вдруг ощущая небывалое волнение в душе. Слово «девушка» кажется слишком мелким, слишком незначительным для того, что я чувствую. — Моя Женя.