Он приближается, и его пальцы касаются моего лица, осторожно, будто боясь спугнуть.

— Я с трудом держался. Если бы не этот спор, я бы давно уже не выдержал. Это самое жестокое испытание, какое только было в моей жизни, — выдаёт он и прижимается ко мне своим телом. — После того как ты ворвалась ко мне в новогоднюю ночь… всё перевернулось. Все тормоза сгорели.

Шереметьев целует меня снова. Уже не так яростно, а сладко, глубоко, с долгожданной нежностью. Я отвечаю, вплетая пальцы в его волосы, притягивая ближе. Мы двигаемся к низкому кожаному дивану, и он садится, увлекая меня за собой. Я оказываюсь у него на коленях, верхом, лицом к лицу.

Это непривычно, доминирующе. Я чувствую его возбуждение подо мной, твёрдое, требовательное, и собственное тело отвечает влажным, предательским теплом. Он переворачивает нас одним плавным, сильным движением. Теперь он наверху, нависая надо мной, опираясь на локти.

Я смотрю на него и вдруг фыркаю сдавленным смешком.

— Дежавю, — говорю я. — Ты уже так нависал надо мной. На диване в кабинете. В новогоднюю ночь.

Он усмехается, и в его глазах вспыхивают огоньки.

— Да. Но тогда ты убежала. Сегодня… не убежишь.

Его губы опускаются на мою шею, оставляя за собой влажный, горячий след. Пальцы сминают ткань моего платья, обнажая плечо, потом скользят ниже. Его рот находит выпуклость груди через бархат, и он прикусывает сосок, заставляя меня выгнуться от внезапного, острого наслаждения.

Мозг затуманен. Тело плавится. Его рука движется по моему бедру, задирая подол платья. Всё внутри кричит, чтобы он продолжил. Чтобы стёр все границы, все сомнения. Но где-то в глубине, под слоями желания и алкоголя, просыпается тот самый стержень. Тот, что заставлял меня держать оборону.

А ещё я понимаю, что если сейчас сдамся, это будет тот самый конец, которого я так не делаю. Чёрт. Как же сложно остановиться, когда тело требует, когда я настолько сильно возбуждена от его ласк. Это пытка. Дурацкая пытка. Но я по-другому просто не могу.

Я кладу руку на его запястье, останавливая его движение.

— Стой.

Шереметьев тяжело вздыхает. Замирает на пару мгновений. Приподнимается, чтобы взглянуть мне в лицо. В его глазах — вопрос и тлеющая ярость от прерванного момента.

— Мы могли бы оба победить в споре, — говорю я тихо, заглядывая в его глаза, пытаясь донести смысл. — Смотри. Сейчас… я сдалась. Я признаю то, что чувствую. Я открылась тебе. А ты… Если сейчас всё случится… — Я делаю паузу, глотая комок в горле. — Для меня это будет значить, что для тебя всё это — просто игра. Что я — просто ещё одна «единоразовая» история. Очередная победа в коллекции Кирилла Шереметьева.

— Это не так, — его голос звучит резко, почти сердито. — Жень, ты не понимаешь… Я хочу быть с тобой. Не просто «трахнуть». Хочу, чтобы мы с тобой стали парой.

— Значит, докажи, — выдыхаю я. — Никакого секса. Пока не закончится срок нашего пари. До конца этого месяца. Давай доведём этот спор до логического завершения. Не как охотник и добыча. А как… два человека, которые проверяют себя и друг друга.

Он застывает надо мной. Я вижу, как в его голове идёт внутренняя битва. Желание против гордости. Сиюминутная страсть против чего-то более важного. Он откидывает голову назад и тихо, сдавленно стонет.

— Чёрт. Жукова. Ты режешь меня по живому. Ты издеваешься.

— Нет, — качаю головой я. — Я просто пытаюсь спасти нас обоих от ошибки, после которой мы не сможем смотреть друг другу в глаза на работе. Или вообще.

Он смотрит на меня ещё несколько секунд, а потом опускается рядом, на диван, проводя рукой по лицу. И я всем своим существом чувствую один в один то же самое. Дикое, ужасное желание и разочарование, что сейчас этого не случится.

Но то, что он готов подождать — для меня очень многое значит. Это шаг мне навстречу. Это доказательство, что я не одна из многих, что я стала для него кем-то особенным. И если он не сдастся, дойдёт до конца, тогда не останется никаких преград.

— Хорошо, — произносит Кирилл сдавленно. — Хорошо, чёрт возьми. До конца месяца я тебя не трону. Но… — он поворачивается ко мне, и в его взгляде снова появляется хищный, голодный блеск. — Ну хоть какую-то малость мне оставь. Разреши хоть целовать тебя. А то я, кажется, просто сойду с ума.

Я смотрю на него — на его растрёпанные волосы, на губы, опухшие от наших поцелуев, на глаза, полные такого искреннего, почти мальчишеского отчаяния. И сердце тает. Я, блин, тоже схожу с ума. Или уже сошла…

— Ладно, — соглашаюсь я. — Целоваться… можно.

Он словно ждал только этого, мгновенно притягивает меня к себе. Его поцелуй теперь сладкий, медленный. Это бесконечно нежная пытка, которая разжигает огонь ещё сильнее. Чёрт возьми, самой бы не сорваться…

Понедельник в офисе — это изысканный вид пытки. Ад, где аромат свежемолотого зерна и запах дорогой бумаги смешиваются с моим собственным, не утихающим ни на секунду желанием. Воздух в приемной кажется слишком плотным, почти осязаемым, пропитанным предвкушением.

Ночь после того ужина в ресторане я провела в полубреду. Тело до сих пор хранит фантомную память о каждом его взгляде, о шершавой коже его пальцев, бесцеремонно скользивших под шелком моего платья. Я всё еще слышу его дыхание — рваное, прерванное на самой границе дозволенного.

Мы договорились. Довести это проклятый спор до конца. Выдержать ещё две недели. Но мои нервы, кажется, этого не понимают. Они натянуты до предела, как струны, и вибрируют от одного его имени.

Выходные в разлуке превратились в затяжной сеанс сетевого флирта. Кто бы знал, что я, серьезная и рассудительная, буду краснеть перед экраном телефона, как школьница? Этот Новый год перевернул всё с ног на голову. В мессенджере мы обсудили, кажется, целую вечность: от вкуса любимых вин до детских шрамов на коленях и тех самых тёмных фантазий, которые прячут в самом дальнем углу сознания.

Оказалось, за безупречными костюмами-тройками и ледяным тоном на совещаниях скрывается человек, умеющий доводить до дрожи всего тремя словами. Нет, не «я тебя люблю». Кирилл транслировал нечто куда более честное и опасное: «Я тебя хочу».

Мы обсуждали книги, заставляющие думать, и места на карте, где можно спрятаться от всех. Переписка стала нашей тайной территорией, свободной от должностных инструкций и графиков. Только он, я и его провокационные вопросы, на которые я с каждым разом отвечала всё смелее.

И вот теперь я стою у кофемашины, чувствуя, как немеют кончики пальцев. Юбка-карандаш кажется слишком тесной, а дыхание — слишком коротким. Через пять минут я должна войти к нему.

Я иду по коридору, стараясь сохранять идеально прямую спину, пока каблуки выстукивают по паркету ритм моего внутреннего панического танца. На лице — маска бесстрастия, в руках — чашка.

Ставлю кофе на край стола. Фарфор едва слышно звякает о дерево.

— Ваш кофе, Кирилл Захарович.

На Шереметьеве та самая тёмно-синяя рубашка. Та, из нашего субботнего спора. Я тогда написала, что этот цвет делает его взгляд невыносимым, а он пообещал доказать это при встрече.

И он доказывает.

Кирилл поднимает голову, и я буквально кожей чувствую, как его тяжёлый, обжигающий взгляд медленно проходится от моих пальцев до губ. И обратно. Это длится секунду, но для меня время растягивается в вечность.

— Спасибо, Жукова, — произносит он своим обычным, «рабочим» голосом, но я-то слышу в нем ту самую низкую вибрацию из нашей переписки.

Сердце трепыхается в груди, как безумное. Я коротко киваю и разворачиваюсь, мечтая только о том, чтобы поскорее оказаться за дверью и просто вдохнуть. Спасительный выход уже близко, но…

— Женя.

Я замираю на полушаге. Не оборачиваюсь, потому что знаю: если увижу его сейчас, то просто расплавлюсь.

— Закрой дверь.

Внутри всё сжимается в тугой узел предвкушения. Я повинуюсь. Сухой, отчетливый щелчок замка звучит в тишине кабинета как выстрел. Замок новый — старый не выдержал того безумия, что случилось здесь после новогоднего корпоратива. И вот я снова в этой ловушке. Абсолютно добровольно.