Мы лежим так плотно, что у меня нет ни единого шанса вывернуться из этого захвата, и нет ни единого сомнения в его намерениях. Кажется, наш бег по кабинету неплохо так его… возбудил.

Моё золотое платье задралось выше, чем положено, открывая обзор на бедро. Радует, что он хотя бы не видит этого пока и ничего не предпринимает. Просто смотрит в мои глаза с тем же самым удовольствием. Как гурман, созерцающий долгожданное блюдо.

— Вот и поймал зайку, — его шёпот обжигает губы, едва не касаясь моих. Вся его напускная холодность испарилась, осталось только хриплое, сбивчивое дыхание, выдающее возбуждение. — Устала бегать?

— Кирилл… Захарович… — начинаю я, но голос срывается от волнения. — Это вот сейчас… очень-очень неправильно…

— Что неправильно? — он наклоняется чуть ниже, и его губы почти касаются пульсирующей точки на моей шее. Я зажмуриваюсь, но это только усиливает ощущения. — Ты пригласила. Я принял приглашение. Всё по правилам. Разве что… место поменялось. Театр отменяется. Пока.

Его дыхание опаляет кожу. Нужно срочно что-то сказать или придумать. Сейчас точно перейдём за точку невозврата. Уже сам факт того, что я лежу на диване, а босс на мне — ни в какие ворота не лезет, а дальше будет только хуже.

Сначала он прикоснётся своими жаркими губами к моей шее, потом перейдёт к губам. И всё… Я не могу целоваться с боссом! Не могу! Но тело, предательски разогретое шампанским и его близостью, кричит, что может. Очень даже может.

Чёрт возьми, да мне ведь с ним ещё работать и работать. Мне моё место очень нравится. И платят тут хорошо. Как я ещё буду оплачивать съемное жилье? Не хочу я возвращаться обратно в деревню к маме. Мы с ней вообще не ладим.

— Я… я не приглашала! Это не я! — выпаливаю я, и тут же прикусываю язык.

Ну вот и всё. Я сделала самое ужасное, что могла. Встала на путь предательства. Измена даётся мучительно. Моя совесть вопит о том, что я гадкая подруга, которая не заслуживает теперь прощения. Эх, но это, кажется, мой единственный вариант избежать этой вопиющей ошибки, ведь босс реально считает, что я хочу его!

Шереметьев замирает на секунду, затем приподнимается, чтобы взглянуть мне в лицо. Его глаза сужаются. Несколько мгновений мы смотрим друг на друга. Я не дышу. Жду, когда он слезет уже с меня и извинится за это недоразумение.

— Врёшь. И делаешь это плохо, — вдруг заявляет он.

Затем он медленно проводит большим пальцем по моей нижней губе, слегка оттягивая её вниз. Электрический разряд от этого простого касания пронзает все тело, заставляя меня вздрогнуть под ним. Его шершавая кожа на моей коже… Кажется, у меня ещё больше кружится голова.

Смотрю на босса и поверить не могу, что он так откровенно, интимно меня трогает. А как его глаза горят. Будто перед ним сокровище. Будто он откопал какой-то клад.

На миг даже в голову закрадывается подозрение, что я ему всегда нравилась. А тут сама проявила инициативу, вот мужик и завёлся. Не позволял раньше ломать отношения с хорошей сотрудницей, я ведь правда прекрасно справляюсь со своими обязанностями. А тут вроде как зелёный свет дали…

Да не, Жень, не додумывай то, чего не могло случиться. Это ж Шереметьев! Он вообще всех хочет! Ничего это всё для него не значит. Просто радуется, что может присвоить себе зайку, которая вроде как не против.

И не верит же, что это не моя записка!

— Я не вру, Кирилл Захарович, — жарко заверяю я его. Его палец всё ещё на моей губе, и я ловлю себя на мысли, что хочу прикусить его. — Честное заячье. В смысле, хотите поклянусь? Я правда вам ничего не писала! Это всё глупое недоразумение!

— Неважно. Даже если и не ты… ты же взяла на себя ответственность. Кивнула, — усмехается он. — А в моём мире за всё надо платить.

Его тон не оставляет сомнений. Он уже решил всё для себя. И ему, кажется, уже всё равно, кто ему оставил билет и записку. Главное, что я не отрицала и взяла это на себя. Нелепость, ужасная нелепость.

Но… хотя бы Катьку я не предала. Видимо, допытываться, кто в него влюблён, Шереметьев не собирается, а вот на меня его планы не меняются. И это новость уже не такая позитивная, как первая.

— Платить чем? — еле слышно спрашиваю я, подозревая, что он скажет мне в ответ.

— Тем, что можешь дать только ты, — соблазнительным тоном тянет наглец-босс. Он снова приближает лицо, и на этот раз его губы скользят по контуру мочки уха, а кончик языка выписывает короткий, огненный штрих. Всё моё существо сжимается в один тугой, пульсирующий комок желания и ужаса. — Своё внимание. Свою… неловкость. Своё настроение. Всю… себя. Мне интересно… Очень интересно, что скрывается за маской идеальной секретарши. И сейчас я это выясню.

Он отрывается, чтобы посмотреть на мою реакцию. Я лежу, не в силах пошевелиться, парализованная страхом, стыдом и, чёрт побери, диким, запретным желанием, о котором стыдно даже думать.

Надо взять себя в руки, а то его улыбка становится только шире, словно в моём лице, в моём безвольном состоянии он видит добро на свои слова и действия.

Кирилл Захарович явно думает, что я уже попала в его сети. Хотя… чёрт, наверное, во всём виновато шампанское. И корпоратив. И то, что он так смотрит на меня, так шепчет, так прижимает к дивану.

Но пора уже это всё останавливать. Понять бы ещё как. Смекалка меня подводит в самый ответственный момент.

— Вот и договорились, — произносит он, и одна его рука медленно опускается вниз. Мгновение, и он касается того самого оголённого бедра, скользя по моей коже. Божечки-кошечки, тревога! Босс переходит на тёмную сторону порока. Со мной! — Теперь лежи смирно, зайка. Охота объявлена закрытой.

Пальцы Шереметьева впиваются в кожу с такой уверенной силой, что мне кажется, они оставят следы на мне. А я… я буквально таю под этим прикосновением. Моё тело предательски отвечает на его наглость вспышкой жара, растекающегося из самого низа живота. Это ужасно. Это невозможно. Но остановить это я не могу.

Какой кошмар, я напилась и желаю кое-чего запретного. Немыслимого. С боссом.

Нужно срочно перестать это делать. Нужно перестать думать о неправильном!

И желательно выползти как-то из-под Шереметьева. Потому что под ним и под его напором думается очень уж сложно.

— Стоп! — выдыхаю с ужасом. Я хватаю его запястье, пытаясь оттянуть. — Нельзя! Я… я не могу! У меня есть парень!

Он замирает. Его мутные от возбуждения глаза медленно поднимаются к моему лицу. Несколько мгновений смотрит на меня.

— Парень? — пренебрежительно произносит он. Его губы искривляются в скептической усмешке. — Интересно. За два года работы ты ни разу не упомянула о «парне». Ни намека на фотографию на столе, ни звонков в рабочее время. Внезапно появился?

— Он… он не любит, когда я о нём болтаю! — лихорадочно сочиняю я, краснея ещё больше. У меня, между прочим, всегда были пятёрки по литературе. За те самые сочинения. — Он очень ревнивый! И… и большой! Качается! Настоящий амбал!

— Амбал, — повторяет Кирилл Захарович, и его рука на моём бедре не двигается, лишь его большой палец начинает медленно, гипнотически водить по коже узоры. По телу бежит дрожь, а дыхание только ещё сильнее учащается. — И почему же этот амбал позволяет тебе гулять в таком платье одной? В новогоднюю ночь?

— Я… я ему позвонила! Он за мной заедет! С минуты на минуту!

Я пытаюсь снова вырваться, но он лишь прижимает меня к дивану сильнее, всем весом своего предплечья. Да у меня босс сам как амбал. Чего ему бояться гипотетического парня, которого он, как вариант, сам легко завалит?

— Прекрасно. Будем ждать вместе. А пока… займёмся тем, что скоротаем время ожидания… чем-то приятным для нас обоих.

Его свободная рука поднимается выше по моей спине и замирает у застёжки моего платья.

Он находит собачку молнии и тянет вниз. Металлическая застёжка расходится под его пальцами.

Холодок пробегает по моей оголённой спине. Паника накрывает меня с головой. Трындец. Шереметьев уже раздевает меня! Это не намёки! Это прямая атака! И совсем скоро он достигнет цели!