Он подходит вплотную, но не трогает меня. Просто смотрит. И в его глазах я больше не вижу гнев. Я вижу там боль. Настоящую, неприкрытую боль.

— Я не буду ничего доказывать словами, — говорит он уже спокойнее. — Слова — дерьмо. Ты будешь здесь. Со мной. И будешь смотреть. На каждый мой шаг, на каждый мой взгляд. День. Два. Сколько понадобится. И ты сама убедишься. Убедишься, что я… — он делает паузу, и голос его становится тяжёлым, — что я ради тебя готов на всё. Даже на то, чтобы запереться в четырёх стенах и смотреть, как рушится всё, что я строил годами. Потому что без тебя это всё — пыль.

Он говорит это так просто. Так страшно искренне. Моя оборона, все стены, что я выстраивала неделями, дают глубокую трещину. От её основания до самой макушки. Сердце бьётся в истерике, бешено, болезненно.

Он видит это. Видит, как дрожит моя нижняя губа. Видит, как в моих глазах тонут злость и обида, уступая место чему-то беззащитному и жаждущему верить.

Он медленно поднимает руку, касается моей щеки. Большой палец стирает след ещё не высохшей слезы.

— Будешь смотреть, зайка, — шепчет он. — И убедишься. Я обещаю.

Я смотрю на него, стоящего у двери, и единственное слово, которое удаётся выдавить из пересохшего горла:

— Дурак.

Шереметьев даже не дёргается. Просто стоит и смотрит на меня. Смотрит, как я прохожу мимо него вглубь квартиры, плюхаюсь на первый попавшийся стул на кухне и скрещиваю руки на груди. Всё. Бойкот. Игнор. Молчание. Пусть теперь хоть лопнет со своими объяснениями.

Мысли в голове мечутся, как бешеные белки в колесе.

Что делать? Как сбежать? У него глаз нет на затылке, а в этой огромной квартире наверняка есть окна, балконы… Но мы слишком высоко, конечно. Не вариант. Блин, он сошёл с ума? Серьёзно готов рисковать бизнесом, договорами, всей своей идеальной жизнью ради того, чтобы доказать что-то какой-то секретарше?

И тут он, как ни в чём не бывало, выключает телефон. Просто кладёт его на стол экраном вниз и забывает о нём, как о надоевшей игрушке. У меня внутри всё сжимается. Это не шутка. Он правда отрезал себя от мира. Ради меня.

Он проходит в кухню и заглядывает в холодильник, что-то насвистывает. Будто меня тут нет. Будто он просто пришёл домой и думает, чего бы пожевать.

Вытаскивает что-то на столешницу, хлопает ящиками. Потом закатывает рукава рубашки, обнажая сильные предплечья со светлыми волосками, и открывает дверцу холодильника снова. Достаёт ещё продукты.

И что? Даже не будет меня терроризировать?

Но я, конечно, ошибаюсь. Через минуту он не выдерживает.

— Знаешь, Жукова, а я неплохо готовлю, — говорит он, не поворачиваясь. — Мама научила. Говорила, что мужчина должен уметь не только деньги зарабатывать, но и женщину накормить. Чтобы не было соблазна сбежать к той, кто готовит лучше.

Я молчу. Сжимаю губы до белизны. Но взгляд против воли приклеивается к его рукам. Они ловко орудуют ножом, шинкуя чеснок и зелень. Как у хирурга. Точные, уверенные движения. И эти мышцы под закатанными рукавами…

Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Не смотреть!

Он же обманщик. Он козёл, который сначала соблазняет меня, а потом с удовольствием глазеет на бывшую любовницу, раздвигающую перед ним ноги.

Но внутри уже зарождается предательская мысль: а вдруг он сказал мне правду? Вдруг это всё была подстава? Слишком уж синхронно все девушки нашего офиса активизировались. И Алёна… появилась ровно в тот момент, когда я должна была зайти с документами. И эта её поза — нарочитая, вульгарная. И угроза Кати… Конечно. Она обещала мне доказать…

Шереметьев ловит мой взгляд, брошенный украдкой, и хмыкает. Я тут же отворачиваюсь к окну, делая вид, что изучаю панораму города. Но не выдерживаю и пяти минут.

— У тебя, Кирилл, нет домашней одежды? — вырывается у меня язвительно. — Ты и спишь в костюме?

Он поворачивается, и на его лице расплывается широкая, обезоруживающая улыбка. Такая, от которой девушек заваливаются сразу у его ног. Как и я была не прочь. Но я всё-таки пытаюсь держаться.

— Сплю я обнажённым, — отвечает он с интимной хрипотцой. — А хожу в костюме, чтобы тебя соблазнять. Он подчёркивает мою мужественность. Как считаешь?

Он делает неторопливый, хищный шаг ко мне. Останавливается прямо передо мной, опираясь руками о стол по бокам от меня. Его лицо совсем близко. Его запах — древесный, свежий, безумно притягательный — заполняет всё пространство.

Господи, Женя, держись. Ну пожалуйста. Не сдавайся ему.

У тебя, блин, есть чувство собственного достоинства, а? Перестань так дышать!

— Смотрю, снежная королева начинает таять, — шепчет он, и его глаза смеются.

Я сглатываю, чувствуя, как щёки заливает жаром. Бурчу что-то неразборчивое, типа «ничего я не таю, иди ты…». Отвожу взгляд в сторону и проклинаю себя за эту глупость. Надо было молчать. Я же решила.

Решила, Женя, так придерживайся плана!

Он довольно смеётся и возвращается к плите, оставляя меня переваривать этот выброс адреналина.

Через пятнадцать минут передо мной появляется тарелка. С идеальной пастой карбонара. Нежнейший кремовый соус, хрустящие кусочки бекона, тёртый сыр… Выглядит как с обложки кулинарного журнала.

Я смотрю на тарелку, потом на него. Он стоит, прислонившись к столешнице, сложив руки на груди, и ждёт моей реакции.

— Ты… значит, не обманул. Готовить умеешь? — выдавливаю я, забыв о бойкоте.

Он поднимает бровь.

— Сюрприз. Я вообще не страдаю тем, чтобы врать. Я, знаешь ли, за честность.

Я хлопаю ресницами, и снова пытаюсь придать себе серьёзности. Снова стать снежной королевой, которой он меня обозвал. Но как же сложно, когда в нос бьёт такой шикарный аромат, и слюнки уже собираются во рту.

Что он со мной делает, а?

Пусть к сердцу женщины тоже через желудок лежит?

— А вообще у меня много талантов, Жукова. — усмехается Кирилл. Его взгляд становится тяжёлым, обжигающим. — Готов тебя со всеми ознакомить. У нас впереди теперь полно времени.

Я хватаю вилку и втыкаю её в пасту, чтобы скрыть смущение. Первый же кусочек заставляет меня закрыть глаза от удовольствия. Чёрт побери, это божественно. И это приготовил он. Мужчина, которого я собиралась ненавидеть следующие несколько часов, а может быть и дней.

Открываю глаза и натыкаюсь на его взгляд. Он не смотрит на пасту. Он смотрит на меня. На то, как я ем. И в его глазах — такое голодное, неприкрытое восхищение, что у меня вилка замирает на полпути ко рту.

Он поймал меня. Снова. И моя снежная крепость трещит по швам, рассыпается в пыль под напором этой тихой, уютной, немыслимой сцены. Мы вдвоём в его квартире. Он готовит мне обед. И я уже почти расплылась снова в лужицу перед ним.

Как я выдержу это испытание? Как сама не прыгну к нему в объятия?

За окном давно стемнело. Мы сидим на кухне, допивая чай, и я чувствую, как что-то между нами меняется. Я ещё злюсь на него, но понимаю, что верю. Чёрт побери, я начинаю верить, что он не врёт.

Что всё случившееся — подстава. И я на неё клюнула, а он — нет.

А ещё я понимаю, что чем ближе ночь, тем больше пространство между нами наполняется электричеством. Он смотрит на меня так, будто я — единственное важное, что существует в этом мире. Я отвожу взгляд, но через минуту снова ловлю себя на том, что рассматриваю его руки, его губы, его глаза.

— Поздно, — наконец говорит он, отставляя кружку. — Тебе нужно отдохнуть. Я постелю тебе в спальне.

Я медленно поднимаю на него глаза.

— А ты?

— А я лягу здесь, — он кивает на огромный кожаный диван в гостиной. — Он вполне удобный. Переживу как-нибудь.

Шереметьев уходит в спальню и через минуту возвращается с чем-то мягким, светлым в руках. Протягивает мне.

— Держи. Моя футболка. Чистая. Надеюсь, подойдёт вместо пижамы.

Я беру её, и ткань обжигает пальцы. Она пахнет им. Тем самым древесным, свежим запахом, от которого у меня развивается тахикардия весь последний месяц. Я сжимаю футболку в кулаках, прижимая к груди, и чувствую, как краснею.