— Выглядишь как на собеседование в траурное агентство. Хотя, учитывая обстоятельства, это может быть символично.

Я закатываю глаза и возвращаюсь в свою комнату. Снова перебираю весь свой гардероб. Увы, ничего адекватного, кроме этого маленького чёрного платья я не нахожу. Ну не в золотом же идти, напоминая о безумном новогоднем корпоративе? Нет уж.

Сама Ева надевает тёмно-бордовое бархатное платье в пол, которое выглядит на ней одновременно готически и невероятно стильно. И — главный сюрприз — она подстригла чёлку. Теперь она не скрывает больше глаз, а создаёт таинственную рамку для её мрачного, но живого взгляда.

— Ева, — выдыхаю я ошеломлённо.

— Обновление после гада бывшего, — поясняет она, ничуть не удивляясь моей реакции. — Пусть видит, кого потерял. В теории. На практике мне плевать.

Мы едем в ресторан на такси, и всю дорогу я нервно тереблю подол своего платья. Чёрт. Как я выдержу этот неформальный дружеский ужин? Я ведь понимаю… эти все намёки, взгляды. Не будет просто. Будет неловко, неудобно и… сложно держать себя в руках рядом с ним.

Когда мы подходим к столику в полумраке элегантного ресторана «Моретти», я чувствую, как сердце пытается вырваться из груди, и как мои ладони потеют от волнения.

За столом их двое. Шереметьев в тёмном костюме, без галстука, рубашка расстегнута на две пуговицы. Он выглядит… расслабленно опасным. И рядом с ним — мужчина, который мог бы быть его тёмным отражением. Такой же высокий, широкоплечий, с таким же ощущением скрытой силы.

Но там, где у Кирилла Захаровича светлые волосы и холодная, нордическая стать, у его друга — тёмные, почти чёрные волосы и резкие, волевые черты лица. Он смотрит на нас с ленивым, изучающим интересом.

У меня мурашки по коже бегут от этих двух взглядов. От горящего Шереметьева и его холодного друга.

Мужчины поднимаются нам навстречу.

— Евгения, Ева. Это Константин. Мой товарищ. Знаем друг друга со школьной скамьи, что лишило нас иллюзий, но укрепило дружбу.

Константин кивает нам. Его взгляд сначала оценивающе скользит по Еве, и в его глазах мелькает что-то вроде одобрительного удивления, потом переходит на меня.

— Рад познакомиться, — произносит он низким, бархатным голосом. — Кирилл рассказывал много интересного. Особенно о вас, — он смотрит на меня, и в уголке его губ играет усмешка.

Мамочки, что он там успел про меня наговорить? Надеюсь, ни слова про наш спор? Я бросаю взгляд на Шереметьева, но тот невозмутим.

Ужин начинается с неловкости, которую, кажется, только Ева не ощущает. Она смотрит на Константина так, будто он — редкий, потенциально опасный экспонат, и сразу заваливает его вопросами о его взглядах на экзистенциальный кризис современного общества. Боже, она как всегда…

Но, к моему изумлению, Константин не отмахивается на вопросы моей сестры. Он отвечает коротко, ёмко и так мрачно, что у Евы на лице появляется выражение, близкое к восхищению. Они погружаются в свою странную философскую беседу, оставляя меня и Шереметьева в относительной изоляции.

Кирилл Захарович галантен. Наливает вино, интересуется блюдами. Но его взгляды… Они прожигают меня. Касаются моих губ, шеи, линии декольте. Это не взгляд босса. Это взгляд мужчины, который помнит вкус моей кожи. Каждый раз, когда наши глаза встречаются, в воздухе щёлкает искра.

Напряжение между нами близится к критической отметке. Я вся горю рядом с ним, и в голове крутятся не самые приличные мысли. Этот дружеский вечер — большая ошибка. И я, кажется, готова сделать какую-нибудь глупость.

После основного блюда Шереметьев отодвигает стул.

— Пойдём потанцуем, — говорит он твёрдо.

Я хочу отказаться, но тело меня не слушается. Подскакиваю с места вслед за боссом. А сердце подпрыгивает вместе со мной. Его рука ложится на мою талию, направляя в сторону танцпола, где в такт музыке покачиваются несколько пар.

Женя, соберись. Это просто танец. Ничего с тобой не случится.

Вот только предчувствие, что так просто это не закончится, не оставляет меня. Я пропала…

Музыка — медленная, чувственная, с ритмом, похожим на биение возбуждённого сердца. Его руки устраиваются на моей талии, мои — на его плечах. Я смотрю в район его ключицы, а сама с трудом фиксируюсь на реальности.

Танец. Просто движение в ритме музыки. Это ничего не значит.

Сначала мы танцуем на почтительном расстоянии. Но с каждым тактом он притягивает меня ближе к себе. Я чувствую тепло его тела через тонкую ткань его рубашки, твёрдость мышц спины под моей ладонью. Его дыхание касается моего виска.

Моё тело, разогретое вином и его близостью, начинает отвечать само. Я расслабляюсь, позволяю ему вести, и мы становимся одним целым в этом движении.

Это уже не танец. Это диалог взбудораженных тел. Каждый поворот, каждый наклон — вопрос и ответ. Страсть, которую мы сдерживали все эти дни, вырывается наружу здесь, на глазах у всех, но при этом только для нас двоих.

Моё сознание уплывает. Есть только он. Мой несносный босс. Есть только его запах, его руки, его бедра, в такт прижимающиеся к моим.

Шереметьев наклоняется ко мне ближе, и моё лицо оказывается в сантиметре от него. Его губы так близко. Глаза тёмные, полные того же огня, что сжигает меня изнутри. Все запреты, все страхи, вся логика сгорают в этом пламени.

Я закрываю глаза и тянусь к нему. Касаюсь его губ своими, совершенно не отдавая себе отчёт в том, что делаю. Я его целую. Первая. Это сдача. Капитуляция. Я вкладываю в этот поцелуй всё своё смятение, желание, злость на саму себя и эту безумную, неконтролируемую тягу к нему.

Мы замираем посреди танцпола. Потом я отрываюсь, дыхание сбито, губы горят.

Прижимаюсь лбом к его щеке, шепчу прямо в ухо, чтобы слышал только он, сквозь шум музыки и крови в висках:

— Ну и что теперь? Это моё поражение, босс? Вы меня влюбили в себя… Что же теперь?

Теперь он может делать всё, что захочет. Потому что я только что проиграла наш глупый спор. Сдалась ему на милость. Но я просто больше не могу. Как сопротивляться ему? Две недели на иголках, я схожу по нему с ума.

Пора признать очевидный факт. Я влюблена. До безумия влюблена в этого бабника.

— Да плевать на спор. Это всё уже неважно.

И прежде чем я успеваю что-то понять, он сам врывается в мой рот с глубоким поцелуем. На этот раз без тени игры или нежности. Это захват. Его руки сжимают меня так, что, кажется, останутся синяки, а его язык заявляет права на каждый уголок моего рта.

Мир исчезает. Остаётся только вкус его губ, солоноватый от вина, и осознание, что никакого пути назад больше нет. Я проиграла. Или выиграла. Я уже не знаю. Знаю только, что не хочу, чтобы это когда-нибудь кончилось.

Шереметьев целует так жарко, так страстно, что я уже начинаю опасаться, что он меня распластает прямо здесь на танцполе. Его руки на моей талии сжимается ещё сильнее, и он, не разрывая контакта, начинает вести меня куда-то сквозь полумрак зала.

Я не сопротивляюсь, покорно следую за ним, куда бы он меня не вёл. Плыву в этом потоке сладостных ощущений, тепла вина и его всепоглощающего присутствия. Схожу с ума, наслаждаюсь этим безумием.

Босс открывает какую-то неприметную дверь в стене, обитую тёмной кожей, и мы оказываемся в небольшой, уютной комнате. Вип-ложе? Кабинет для переговоров? Неважно. Здесь тихо, пахнет дорогим деревом и тишиной.

Дверь за нами закрывается, отрезая от внешнего мира.

Я прислоняюсь спиной к стене, пытаясь отдышаться. Он стоит передо мной, грудь тяжело вздымается. В его глазах — та же буря, что бушует во мне. Он смотрит на меня так, будто я самый лакомый десерт, что он когда-либо пробовал.

И ему явно хочется… продолжить.

— Чёрт, Женя, — хрипло выдыхает он. — Ты не представляешь, как я… как я сходил с ума все эти дни. Просто глядя на тебя.

— Я тоже, — признаюсь я шёпотом, и это самая честная фраза за всю неделю. — Это было невыносимо. Каждый твой взгляд, каждый букет… Я думала, сойду с ума.