Блин. Кать, ну тебе сколько лет? Солидному мужику такую ванильную открытку сделала!

— Отпустите меня, пожалуйста, — прошу я и быстро прячу руки за спину.

Шереметьев опускает взгляд и упирается теперь глазами мне в грудь. Ай, наглец! Он будто через меня хочет увидеть, что у меня за спиной. Но так-то выходит, что изучает он декольте, а не конверт.

— Что это у вас там, Евгения? — хрипло спрашивает он, явно пожирая глазами мою грудь. В его голосе слышится любопытство и ленивая увлечённость. — Покажите.

Ммм… кажется, я теряю нить разговора. Кирилл Захарович вот что сейчас хочет посмотреть? Точно ли то, что я прячу за спиной или его больше интересует другой объект, который лучше представлен его обзору? Так и хочется щёлкнуть его по носу, чтобы перевёл взгляд на мои прекрасные голубые глазки, а не на… объёмные полушария третьего размера.

— Да так, пустяки…

Я пытаюсь отодвинуться от него снова, но его руки всё ещё твёрдо сжимают меня, а за спиной расположился его массивный стол. Я в ловушке.

Шереметьев не спорит. Он просто наклоняется, вжимаясь в меня ещё сильнее. Я утыкаюсь на миг носом в его широкую грудь. Ммм… безумие какое-то…

Его рука легко, но неотвратимо обхватывает моё запястье. Пальцы горячие, уверенные, не оставляющие шансов к сопротивлению. Он натиском заставляет меня разжать пальцы. Я отступаю, и упираюсь поясницей в столешницу.

Он следует за мной. Теперь его руки не держат меня, но он словно привязанный останавливается в сантиметре от моего тела. Я бы, может быть, могла рвануть вправо или влево… Да только в таком состоянии, боюсь, что распластаюсь тут перед ним позорно.

Хотя что может быть хуже? Он сейчас прочитает любовную записку, а я даже представить боюсь, что там Катька написала. Вот уж спасла подругу. Эх, надеюсь, что она подписи не оставила.

Шереметьев вынимает билет из конверта, задумчиво крутит в руках, потом смотрит на записку.

Его глаза пробегают по строчкам. На его губах проявляется медленная, растянутая ухмылка. Он поднимает на меня взгляд, в котором смешались изумление и нескрываемое веселье.

Ну всё. Хана мне. Или Катьке.

— Это вы меня, Женя, пригласить хотели? — спрашивает он, и голос его звучит приглушенно-хрипло.

У меня в голове пусто. Понимаю только, что адресат не подписан. Выдать Катю? Нет, никогда. Я зажмуриваюсь на секунду. Чувствую, как по щекам разливается огненная краска стыда, и нерешительно киваю.

— Никогда бы не подумал, — наконец, выдыхает он, все ещё не отрывая от меня взгляда. — Вы же никогда повода не давали. Всегда такая… собранная. Незаменимая. Серьёзная.

— Ну, я… — начинаю я и замираю.

Слова кончились. Их нет.

Что я могу сказать?

Что это дурацкая шутка? Что я его, конечно же, не собиралась никуда звать, потому что он бабник? Что я каждый день ловлю на себе его взгляд и тут же отвожу глаза в сторону, боясь, что он мной заинтересуется вдруг?

Или признаться, что это вообще не моя инициатива?

Шереметьев не дает мне сформулировать хоть какую-то адекватную мысль. Внезапно он вжимается в меня. Тепло его тела обволакивает, а запах парфюма, алкоголя и чего-то мужского кружит голову.

Он снова устраивает руки на моей талии.

— Ну что ж, — он произносит так тихо, что я почти читаю по его губам. Его взгляд прилипает к моим губам, обжигает их. — Тогда покажи, Жень… как сильно я тебя, оказывается, интересую.

Он не двигается, не инициирует ничего. Просто смотрит. И ждёт.

Жар его тела обволакивает меня, кружит голову, заставляет задыхаться от странных, непривычных ощущений. Мне бы оттолкнуть босса, сказать, что всё это глупость, но я с трудом фокусируюсь на его тёмных глазах.

Он ждёт. Всё ещё ждёт, что я покажу ему… Блин, хочет, чтобы я его поцеловала? Не даром же его глаза настойчиво опускаются на мои губы. Будто он вкладывает в свой взгляд требование, как обычно приказывает мне заказать столик в ресторане для встречи с бизнес-партнёрами или отправить важные документы курьером.

Эх, Женька, давай, включай смекалку. Ты же не собираешься в новогоднюю ночь целоваться с боссом? Такое и в страшном кошмаре не присниться. Нам ведь с ним ещё работать и работать!

А я не готова терять такое удобное и высокооплачиваемое место секретаря директора. Нет уж, никаких поцелуев, даже по пьяни, даже в корпоратив, даже с дурацкими заячьими ушками. От такого потом никак не отмажешься.

— Кирилл Захарович, давайте… давайте просто забудем обо всём, — лепечу я, отворачиваясь от его дыхания, которое обжигает лицо. — Я ошиблась. Все выпили лишнего. Корпоратив. Это всё-таки… такие глупости.

Он не отступает. Напротив, его рука скользит с моего бока на поясницу, вжимая меня ещё сильнее в себя. Ох, да он настроен, кажется, чересчур серьёзно. Неужели не будет мне спасения от босса?

Ну вот что за несправедливость? Что мне Катька скажет, если узнает, что из-за её глупой записки мне пришлось целоваться с Шереметьевым? Он ведь предел её мечтаний. Её! Не моих.

— Видишь ли, Женя, — тихонько произносит Кирилл Захарович, и его глаза вспыхивают огнями, — у меня сегодня было дерьмовое настроение. А сейчас оно сменилось на ещё более дерьмовое чувство юмора. И мне надо скинуть стресс.

— Ну, не со мной же! — вырывается у меня писклявый, испуганный звук.

Я сейчас точно превращаюсь в ту самую запуганную зайку. Не надо со мной никакого стресса снимать. Это ему будет удовольствие, а я потом буду переживать, нервничать, накручивать себя. Вспоминать, что попала в вереницу его бесконечных побед.

Вот оно мне точно совсем не нужно!

Шереметьев наклоняется чуть ближе, и его губы оказываются в сантиметре от моего уха. Дыхание обжигает кожу, и по шее сбегает вереница мурашек. Она хороводом опускается вниз, скользит по плечу, по груди, животу и останавливается внизу. Там, где вдруг становится тепло. Где начинает тянуть в неправильном, порочном предвкушении.

Ай, блин, Женя, не поддавайся на его провокации! Ты не хочешь босса! Ни капельки!

— А знаешь, что самое обидное в зайчиках? — шепчет он. — Они только заводят. А в последний момент всегда струсить норовят.

Я замираю, собирая всю свою храбрость, которой, увы, с гулькин нос.

— Да. Я такая вот. Трусиха еще та, Кирилл Захарович. Профессиональная. Так что я пойду, ладно? Мне уже давно домой пора.

Я пытаюсь вывернуться из его твёрдых объятий, но он не двигается с места, не отпускает. Его руки всё так же жёстко фиксируют меня. И я уже начинаю всерьёз переживать, что придётся с ним действительно заниматься слюнообменом.

Может он слишком пьян и завтра не вспомнит? Мало ли с какой зайкой целовался? С другой стороны… он меня по имени называет. Значит, вполне себе осознаёт, что происходит и с кем.

— А что? — в его голосе сквозит едва уловимая насмешка. — Дома родители ждут? Не пускают гулять допоздна?

Этот снисходительный тон задевает меня за живое, вытесняя страх.

— Мне двадцать четыре года вообще-то, если вы не в курсе! И я сама решаю, когда мне возвращаться домой!

Тьфу, блин. Зачем я это сейчас сказала? Надо было соглашаться с каждым его словом. Быстрее бы выпустил!

— О, как заговорила! — он приподнимает бровь. — А минуту назад была «трусиха ещё та». Так кто ты на самом деле, Евгения? Смелая девочка, которая оставляет интимные приглашения, или испуганный зайчик, который бежит домой по первому окрику?

— Я… я просто благоразумный человек, который не хочет совершать ошибку! — выпаливаю я, уже почти отчаявшись.

Он смотрит на меня ещё мгновение, его взгляд скользит по моему раскрасневшемуся лицу, спутанным волосам и золотому платью. Затем он медленно, нехотя, отступает. Убирает свои руки. Шаг. И ещё один. Освобождая пространство.

Свобода!

Сердце подпрыгивает в груди.

— Как скажешь. Жаль.

Это «жаль» звучит так тихо и искренне, что у меня на мгновение вспыхивает такое же чувство. Будто зря я отказалась от этого неправильного, но, как ни крути, соблазнительного приключения. Второго такого шанса не будет.