Её лицо за секунду становится белым, а потом заливается пятнами гнева, боли и… разочарования.

— Простите, Кирилл Захарович, — говорит она ледяным, абсолютно ровным голосом. — Я позже зайду.

И поворачивается, чтобы уйти.

— Женя, стой! — мой голос срывается, теряя всякую солидность. Я резко встаю, опрокидывая кресло, и это движение, наконец, заставляет Алёну спрыгнуть со стола. — Это не то, что ты думаешь!

Но Женя уже выскальзывает за дверь.

Чёрт. Просто немыслимо!

Внутри всё сжимается и переворачивается от отчаяния. Более идиотской ситуации и не придумать. Это же… атас какой-то.

Я поворачиваюсь к Алёне. Вся моя ярость, всё накопившееся за день раздражение вырывается наружу одним, сжатым, как стальная пружина, приказом:

— Убирайся. Сейчас же. И чтобы твоё заявление об увольнении было у меня на столе через час. Или я сам оформлю его по статье за непристойное поведение на рабочем месте. И сделаю так, что ни одна приличная контора в городе тебя не возьмёт. Вон.

Её лицо искажается от страха и злости. Она что-то хочет сказать, но видит мои глаза и понимает — шутки кончились. Выбегает, хлопнув дверью.

Я провожу рукой по лицу, пытаясь стереть весь этот ужас.

Я боюсь. Безумно боюсь потерять то, что едва успел почувствовать. Потерять Женю.

И помимо страха в груди растёт дикий гнев. Чистый, беспощадный гнев. Кто-то устроил эту дурацкую вакханалию. Кто-то натравил на меня весь женский коллектив и подослал Алёну в самый неподходящий момент. Это не может быть совпадением.

Это — война. И кто-то только что нанёс первый, очень грязный удар. И задел самое ценное.

Я обязательно разберусь с этим беспределом, накажу всех, кого следует, но сейчас… сейчас надо как-то объяснить всё Жене. Наладить всё. Если ещё не поздно.

Решительно направляюсь к выходу.

Боже… Какая же я дура. Поверила в то, что бабник может измениться!

Мысль бьётся в висках, повторяясь, как проклятие. Я иду по коридору, почти не видя ничего перед собой. Белый шум в ушах заглушает голоса, звонки телефонов. Картинка стоит перед глазами: он сидит. Она — на его столе. Её поза, её наглый, вызывающий взгляд. И он… он перед ней в кресле. Не выгонял. Смотрел.

Значит, всё это время — цветы, поцелуи в вип-комнате, признания в том, что он «считает дни» — была просто игра. Утончённая, продвинутая игра для его насыщенной жизни. А я, как дура, повелась. Разрешила целоваться. Поверила в «серьёзность». Пока он, видимо, наслаждался процессом, а заодно принимал… «предложения» от других.

Горло сжимает так, что я не могу дышать. Я подхватываю сумочку, пальто и иду к лифту. Надо уйти. Сейчас же. Пока не расплакалась здесь, на глазах у всех. Пока не устроила сцену, которой так ждёт Катя.

Мне нужно быть одной. Разобраться в этом кошмаре. В этом ужасном, унизительном кошмаре.

— Женя.

Его голос звучит прямо за спиной. Твёрдый. Напряжённый. Я вздрагиваю, но не смотрю на него, продолжая идти к лифту. Нет. Я не буду с ним ничего обсуждать. Он наплетёт мне с три короба, а я не хочу лжи.

— Отстаньте, Кирилл Захарович. У меня дела.

— Обернись, Женя.

В его тоне звучит не приказ начальника. Это что-то первобытное, хриплое, не терпящее возражений.

Я медленно поворачиваюсь. Он стоит в двух шагах. Лицо бледное, глаза горят таким холодным огнём, что становится страшно. Весь он — сгусток сдерживаемой ярости.

— Это не то, что ты подумала, — говорит он сквозь зубы.

Забавно, конечно «не то». Кажется, именно эту фразу и кидают неверные мужчины своим пассиям. А мы… да у нас по сути ничего ведь ещё и не было. Только зарождение. Вовремя всё вскрылось.

Он говорит так громко, что слышно, наверное, на весь этаж. Я даже чувствую интуитивно, как все замирают в дверях, прислушиваясь к разговору. Вот он. Ход конём. Возможно, что Катя подстроила это. А он… он охотно повёлся.

— Очень даже то, — выдавливаю я, и голос предательски дрожит. — Я всё видела. И я не идиотка. Вы свободны, Кирилл Захарович. Игра окончена. Поздравляю вас с победой. Теперь отстаньте.

Я пытаюсь отойти, но он делает стремительный шаг вперёд. Его руки хватают меня за плечи. Не больно, но так, что вырваться невозможно.

— Нет, я не свободен, — рычит он, и его пальцы впиваются в мою кожу сквозь ткань блузки. — И игры никакой нет. Это была ловушка, Жень! Чёртова провокация! Ты действительно думаешь, что я бы…

— Думаю! — выкрикиваю я, и слёзы, наконец, прорываются наружу, катятся по щекам, позоря меня окончательно. Но мне, наверное, уже нечего терять. Сегодня же напишу заявление на увольнение. — Я думаю, что ты именно такой! И твоё поведение последние дни это только подтверждает! Вся эта… эта цирковая программа с букетами и взглядами! Ты просто забавлялся!

Шереметьев смотрит на мои слёзы, и в его глазах что-то ломается. Ярость сменяется чем-то отчаянным. Он резко тянет меня к себе, прижимает к груди так сильно, что захватывает дух. Я бьюсь, упираюсь ладонями, но он — как скала.

— Всё, — говорит он мне прямо в волосы, его дыхание обжигает. — Хватит. Я больше не буду это терпеть.

Он разжимает объятия, но не отпускает. Цепко держит меня за руку выше локтя. Тянет меня туда же, куда я и направлялась. Прямиком к лифту.

— Что ты делаешь? — шиплю я, пытаясь вырваться.

Выползшие на зрелище коллеги в ужасе шарахаются по сторонам, пряча взгляды. Уверена, что через пять минут начнётся бурное обсуждение. Шереметьев и его очередная победа. Разборки прямо в офисе. Прямой эфир, блин.

— Увожу тебя отсюда, — рычит он дальше, и его голос не оставляет места для дискуссий.

Я спотыкаюсь на каблуках, но он не останавливается.

— Я вызову охрану! Ты не имеешь права! — кричу я истерично.

Шереметьеву же всё параллельно. Он уже заталкивает меня в подъехавший лифт.

— Попробуй, — заявляет он ледяным тоном и поворачивается ко мне, а дверцы лифта уже закрываются, отрезая нас от ошарашенных коллег. Его лицо совсем близко. — Вызовешь. И я при всех объявлю, что увожу тебя, потому что ты — моя. И потому что кто-то в этом офисе решил с нами поиграть в грязные игры. И я сейчас закончу это раз и навсегда. Поняла?

Я замолкаю и только смотрю на него, хлопая ресницами. Его тон… кажется, он действительно взбешён, и это выглядит довольно пугающе. Лифт едет вниз, и мы молчим. Шереметьев не выпускает мою руку.

Выбираемся на улицу, сразу идём к его машине. А я ведь даже не оделась. И он тоже. Сумасшедший. Он открывает дверь, усаживает меня на пассажирское сиденье, пристёгивает ремнём, как ребёнка. Сам садится за руль, заводит мотор, и мы вырываемся с парковки.

Он не говорит ни слова всю дорогу. Челюсть сжата так, что мышцы играют на скулах. Руки впиваются в руль. Я сижу, смотрю в окно на мелькающие улицы и чувствую, как внутри всё замирает в странном оцепенении.

Шок. Гнев. И какая-то дрожь… ожидания.

Шереметьев привозит меня в элитный дом, паркуется в подземном гараже, и, всё так же не отпуская, ведёт к лифту, потом по просторному, тихому коридору. Открывает дверь ключом.

Мы входим в его квартиру. Она огромная, светлая, стильная и… пустынная. Как выставочный образец. Ни намёка на жизнь. Так вот, значит, где ты живёшь, босс. В обезличенном пространстве.

Шереметьев захлопывает дверь, и я вздрагиваю. Медленно оборачиваюсь к нему. Вижу, как он прислоняется к двери спиной, смотрит на меня. Его взгляд — тяжёлый, уставший, но полный той же стальной решимости.

— Вот, — говорит он тихо. — Теперь я тебя здесь запру. И себя заодно. И пусть всё летит к чёрту. Бизнес, договоры, встречи. Всё.

Я стою посреди гостиной, не в силах пошевелиться.

— Ты… ты сошёл с ума.

— Да! Сошёл! — хрипло произносит он и делает шаг ко мне. — Сошёл с ума от тебя! От этих дурацких игр! От того, что кто-то посмел так с нами поступить! И от того, что ты… ты смотришь на меня такими глазами, будто я — твой палач!