— А я сама уволюсь! — выпаливаю я, и в голосе звучит настоящая, животная паника. — Если между нами что-то случится, я не смогу здесь работать. Я не смогу каждый день видеть вас и знать, что была… была просто развлечением на одну ночь. Я уйду.

Тишина повисает тяжёлой, густой пеленой. Его лицо меняется. Лёгкая насмешка, интерес, азарт — всё это испаряется. Остаётся лишь жёсткое, недовольное выражение. Его брови сдвигаются, губы сжимаются в тонкую прямую линию. Он злится. Не истерично, а холодно, глубоко.

— Так вот в чём дело, — произносит он, и в его голосе звучат стальные нотки. — Ты не боишься меня. Ты боишься своих чувств. И того, что я окажусь тем стереотипным козлом, каким ты меня уже назначила.

— Я вас никем не назначала! — пытаюсь возразить я, но он лишь резко машет рукой, сметая мои слова.

Блин. Провал. Считай, что я вслух обозвала босса «бабником». Он ведь всё понял. Конечно. Да он ведь и сам знает, какая у него репутация. Я тут при чём⁈ Я просто вижу и знаю, что он частенько меняет партнёрш. Не хочу занимать очередь в этой череде красоток.

— Назначила. С самого начала. «Бабник», «козлина», «единоразовый трах». Так ведь? — Он медленно поднимается со стола. Его движения полны сдержанной силы. — Прекрасно, Жукова. Беги. Если тебе так проще — прячься за своими страхами. Но знай одно.

Он делает шаг вперёд, и теперь он снова близко. Слишком близко. Но не для того, чтобы коснуться. Чтобы его слова достигли цели без помех.

— Я тебя добьюсь. Рано или поздно. Ты слишком интересная, чтобы просто отпустить. И твоя смелость, и твой страх — всё это только… разжигает аппетит.

В его глазах горит не просто желание. Там вызов. Азарт.

Я чувствую, как где-то в глубине просыпается что-то дерзкое, наглое, разогретое шампанским и этой безумной ночью. Я поднимаю подбородок, натягивая на лицо маску бравады, которой не чувствую.

— Знаете, Кирилл… Захарович, — нарочито медленно произношу я, подчёркивая отчество, — мы даже можем поспорить. Кто быстрее влюбится. Я уверена, что выиграю я. И тогда вы будете ходить за мной по офису с несчастными щенячьими глазками.

Ох, Жень, тебе точно шампанское в мозги ударило. Ты чего несёшь?

Губы Шереметьева медленно расползаются в улыбке. Улыбке охотника, которому только что бросили самую интересную приманку.

Вот чёрт. Ну и зачем я вообще ляпнула что-то такое? Женя, сегодняшний вечер — показательное выступление. Одна глупость за другой. И это ведь ещё не конец. Впереди, возможно, целая ночь, которую тебе придётся провести в клетке… в смысле, в офисе с боссом.

Нельзя играть с ним. Это плохо закончится.

— Интересное предложение, — хмыкает довольно Шереметьев. — Готов принять вызов. Скажем, срок… месяц. Условия просты: если ты первая меня поцелуешь — побеждаю я. Значит, ты влюбилась. Если я поцелую — значит наоборот.

Мозг, наконец-то протрезвевший от паники, включается на полную мощность. Нужно тщательно обдумать, во что я пытаюсь влезть. Завтра же пожалею. Ох, как я пожалею об этом.

— Стоп. Стоп-стоп-стоп, — я поднимаю ладонь, словно останавливая несущийся поезд. — Это какая-то кривая логика. По-вашему, если я вас поцелую — это автоматически влюблённость? Это может быть… жалость. Или научный интерес. Или… вы просто хорошо пахнете!

Ох, блин. Я точно сказала это вслух? Призналась, что мой босс пользуется обалденным парфюмом, которым хочется дышать? Нужно взять себя в руки уже! В конце концов, я не собираюсь с ним флиртовать…

Это вообще что такое? Достаточно было и первой фразы, без пояснений.

Я вижу, как его бровь ползёт вверх в удивлении. Ну вот, он тоже понял, что я ляпнула чушь. Наверняка, уровень его самомнения пополз сейчас вверх.

— А если вы первый нападёте с поцелуем на меня, — продолжаю я, пока не впала в очередное состояние неловкости, — то по вашей же логике, это вы влюбитесь? Серьёзно? Вы прямо без ума от всех, кого целуете?

Он замирает на секунду, понимая прекрасно к чему я клоню. Потом усмехается.

— Перефразируем. Если ты первая инициируешь физический контакт романтического характера — я победил. Если я — то победила ты.

— Нет, — качаю головой я, и внутри растёт странная уверенность. Я нащупала слабое место. — Это всё равно игра в одни ворота. Вы же бабник, хм… простите за прямоту. Для вас «инициировать контакт» — это как вдохнуть. Не показатель. А для меня — целая катастрофа. Нечестно.

— Что же ты предлагаешь? — его голос звучит с искренним любопытством.

Ему явно нравится, что я сопротивляюсь. Нравится слишком. И это напрягает. Кажется, будто я уже поймала его на крючок, сама того не желая. Можно порадоваться, что победа близка?

Сомневаюсь, ох, как я сомневаюсь, что босс прямо влюбится. Желать меня — да. Но попасть в его душу — это задача посложнее. Не уверена, что туда вообще кто-то когда-либо попадал. Наверное, он никогда никого не любил…

И вот зачем оно мне? Чтобы доказать… что?

Я делаю шаг к нему, подпитываемая отчаянием и остатками шампанского.

— Я предлагаю проверить не мою слабость, а вашу силу. Вашу… серьёзность намерений. Месяц — отлично. Но условия другие.

Я выпрямляюсь во весь свой невеликий рост, глядя ему прямо в глаза. Стараюсь выглядеть внушительно и серьёзно.

— Вы держите паузу. Полную. Никаких флиртов, никаких намёков, никаких попыток меня трогать или целовать. Как будто я — стеклянная. Вы — джентльмен и босс, не более. Если за месяц вы сорвётесь и полезете меня целовать — вы проиграли. Это докажет, что вы не можете себя контролировать и вам нужно только тело. А значит, ни о какой «влюблённости» и речи быть не может.

Шереметьев явно недоволен моим предложением. Я уже представляю, как он в уме прокручивает. Месяц без секса… Стоп. А вот тут поправочку надо внести!

— Ну и, естественно, никаких контактов с другими представительницами женского пола. Совсем, — добиваю я его.

Я жду его колкой реплики из разряда «а не обалдела ли ты, Жукова?» или «иди ты лесом со своим спором!», но вместо этого Шереметьев вдруг… смеётся. Уверенно, весело, запрокинув голову. Я застываю в недоумении. Смотрю на него и всеми силами уговариваю не улыбаться, глядя на него.

Выглядит Шереметьев… забавно. Кажется, я никогда не слышала от него такого искреннего смеха. Это как-то даже… мило.

Навеселившись, он опускает на меня взгляд.

— А если ты сорвешься? — спрашивает он, и в его взгляде мелькает азарт. — Если ты не выдержишь моих ухаживаний и первая проявишь плотский интерес…

— Еслия́сорвусь и поцелую вас первая или и того хуже… — я хихикаю, не выдержав. Нервы, они такие. С ним вести беседу, как по минному полю ходить. — Тогда… тогда вы победили. Значит, я влюбилась в вас без памяти.

Я вижу, как в его голове идут сложные вычисления. Он взвешивает риски. Месяц воздержания от откровенного флирта с другими, сосредоточенность на одной жертве.

Блин, вот и зачем оно мне нужно?

— Жестокие условия, Жукова, — наконец говорит он. — Ты лишаешь меня всех козырей.

— Зато если вы выдержите, — парирую я, — это будет самый весомый козырь. Доказательство того, что вы — не тот, за кого я вас принимаю. И тогда… тогда, возможно, я перестану вас бояться.

Последняя фраза вырывается почти шёпотом, искренне. Помимо моей воли. Будто я признаюсь в сокровенном. Глупо и наивно. Но слово уже вылетело наружу. Не забрать. И это, кажется, решает всё.

Он протягивает руку.

— Идёт. Месяц воздержания. Я — джентльмен. Ты — неприступная крепость. Но крепости, — его взгляд становится тяжёлым и обещающим, — имеют обыкновение сдаваться. Особенно когда осада ведётся правильно.

Я кладу свою ладонь в его. Рукопожатие твёрдое, продолжительное. От его прикосновения по коже расползаются приятные, многообещающие мурашки.

— Договорились. Но помните, Шереметьев, — я с силой сжимаю его пальцы, — никакого саботажа. Никаких «случайных» прикосновений или подстроенных ситуаций. Чистая, честная игра. Вы ведёте себя, как нормальный мужчина.