И это… пугало больше всего.

Время, чтобы перевести дух, умыть лицо холодной водой и снова — уже в который раз — вспомнить о липком, тёплом шарике в кармане.

Он лежал там, как трофей безумия, как материальное доказательство того, что мир «Ледовой Короны» — это не только дружеские беседы и профессиональные победы. Это многослойный, опасный и безумно притягательный тортик, где каждый следующий слой оказывался острее, слаще и страшнее предыдущего.

Но отказываться от следующего куска я, кажется, уже был не в силах. Но и желудок у меня был не резиновый… Об этом забывать тоже было нельзя.

Тишина после ухода Софьи была обманчивой. Она не была пустой — её заполняло гудение вентиляции, отдалённый ропот голосов из-за двери и мои собственные, назойливые мысли. Они крутились вокруг тёплого шарика в кармане, как мухи вокруг лампы.

В обед. Обязательно в обед, — повторял я себе мысленно, пытаясь закрепить план в усталом мозгу. — Выбросить, наконец, эту вещественную улику, доказательство потери моей девственности.

Но прежде чем я успел перевести дух, дверь открылась без стука. Она не просто вошла — Алиса вплыла в кабинет, и всё пространство мгновенно наполнилось тишиной другого качества. Глухой, давящей, как в саркофаге.

Я наблюдал за ней. Не как массажист сейчас, а как… исследователь. Я следил за каждым её движением с момента пересечения порога. Шаг у неё был чётким, но в нём не было прежней лёгкости. Небольшая, едва уловимая скованность в левом бедре, будто оно двигалось на долю секунды позже правого.

Привет, компенсаторный перекос… держу пари, левая квадратная мышца поясницы сейчас поёт дифирамбы всем чертям.

Когда она снимала лёгкую куртку и вешала её, я заметил, как её плечи оставались неестественно высоко поднятыми, даже когда руки были свободны — неявное, но заметное хроническое напряжение трапеций.

Ты, дружок, будто постоянно несёшь невидимый груз. Или ожидаешь удара в спину.

Её взгляд, холодный и оценивающий, пробежался по мне. В нём не было ни намёка на ту ярость и уязвимость, что я видел в раздевалке. Напротив. Это была версия 3.0: ультра-супер-контроль.

Она словно надела поверх своей ледяной маски ещё одну, из бронестекла, намертво скрепив все трещины, что появились утром. Или… пытаясь их скрепить, — мелькнула мысль, и в голове на миг всплыл образ: бледная кожа, идеально круглая грудь с маленьким тёмно-розовым соском и лицо, искажённое чистой, беспомощной злостью.

Этот контраст между тем, что я видел тогда, и тем, что видел сейчас, был оглушительным. — Как будто я подглядел за другим человеком. Или за её истинным лицом, которое она прячет даже от самой себя.

— Алиса, — произнёс я, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал профессионально-нейтрально, без дрожи. — Располагайтесь.

Она молча подошла к столу. Движения были отточенными, без единого лишнего жеста, но в них читалась не грация, а жёсткая экономия энергии. Затем она сняла кроссовки, поставила их аккуратно у ножки стола, следом исчезли её штаны.

Легла на живот, положив голову на скрещенные руки. Вся её поза, каждый мускул кричали: «Работай. И не смей касаться ничего, кроме мышц. И не задавай вопросов».

Воздух в кабинете стал гуще, тяжелее. Я взял масло — лавандовое, для глубокой работы и мнимого спокойствия, которое сейчас было нужно больше мне, чем ей.

Запах спокойствия для двоих невротиков. Отличный маркетинг.

Налил в ладони, растёр, согревая. Первое прикосновение к её спине было как прикосновение к мраморной плите, которую кто-то изнутри накалил докрасна. Мышцы под тонким топом были не просто зажаты. Они были как стальные тросы после десятибалльного шторма — тугие, перекрученные, вибрирующие от внутреннего напряжения и готовые лопнуть. Особенно левая икроножная и вся пояснично-крестцовая область.

Я начал с верхней части спины, с трапеций и широчайших, давая ей — и себе — привыкнуть к контакту. Работал медленно, глубоко, наращивая давление с каждым проходом. Она не издала ни звука. Дышала ровно, слишком ровно и поверхностно, как человек, который считает вдохи и выдохи, чтобы не закричать, не выдать себя.

Интересно, она сейчас считает про себя типа: «Раз. Два. Три. Не убей массажиста. Четыре»?

Я углублялся, ища триггерные точки, те болезненные узлы, что держали всю её конструкцию в состоянии перманентной готовности к бою или к падению.

Мой внутренний монолог сменил тему, переключившись в режим «журнала наблюдений».

'Клиентка: Захарова А. Наблюдение №2 (после оценки на льду и… инцидента в раздевалке). Диагноз: ходячая бомба из мышц и подавленной ярости. Левая сторона зажата так, будто она всю жизнь носила сумку с кирпичами. Икра — бетонный столб, поясница — стальная пружина. Молчит, но по дрожи в ноге видно: внутри орёт.

Версии: 1) сломала себя, 2) сломали коньки, 3) сломала всё сразу. План: 1) продолжать разминать, как титан; 2) ТАЙНО проверить её обувь (если хватит наглости на еще одну попытку); 3) молиться, чтобы она никогда не узнала, что я видел её голой. Риски: для неё — срыв, для меня — смерть'.

Похоже, мой мозг нашёл новый способ не сойти с ума — вести клинические записи в стиле «Идиот на грани нервного срыва пытается работать».

Моя работа над её телом превратилась в молчаливую, изнурительную битву. Я был сапёром, обезвреживающим мины, а она — минным полем, которое не хотело разминироваться, будто каждая мина была частью её защиты.

Через несколько минут я нашёл эпицентр в её пояснице — глубоко под слоем мощных разгибателей, почти у самого позвоночника, засел твёрдый, как гранит, узел. Я надавил на него подушечками обоих больших пальцев, вкладывая в давление вес всего тела.

Она не дёрнулась. Не застонала. Но её дыхание на секунду остановилось, а пальцы, лежащие под подбородком, впились в собственные ладони так, что костяшки побелели.

Вот он, болевой порог. Привет, боль, мы снова встретились. Я — Алексей, твой личный мучитель-лечитель.

Я продолжил давить, вкручиваясь в боль, чувствуя, как под моими пальцами плотная ткань мышцы отчаянно сопротивляется. Я искал тот момент, когда сопротивление сломается, когда защита падёт, чтобы дать хоть какое-то облегчение.

И он наступил. Не со стоном, не с криком. С тихим, сдавленным, почти хриплым звуком, который вырвался у неё из горла помимо воли — «кхммм-аахр…». Это был звук не физической, а волевой сдачи. Звук того, как ломается перемычка, удерживающая всё внутри. В следующее мгновение мышца под моими пальцами поплыла, размягчилась, сдалась, выпустив из своих тисков тугой пучок нервов и сосудов.

Один ноль в мою пользу, леди и джентльмены. Спасибо за тишину.

Я не стал комментировать эту маленькую победу. Просто перешёл к икре. История повторилась, но здесь битва была ещё ожесточённее. Икроножная мышца была похожа на стальной канат.

Интересно, а если бы я ударил по ней, зазвенела бы?

Я работал с ней долго, меняя техники — от глубокого статического давления до медленных, разминающих движений. На пике, когда боль, должно быть, достигла предела, её нога подрагивала мелкой, неконтролируемой дрожью, и из её сжатых губ вырвался едва слышный, сдавленный выдох. Ещё один бастион пал.

Весь сеанс прошёл в полном, гнетущем молчании, нарушаемом только хрипом, скрипом стола под её весом и нашим синхронизированным, тяжёлым дыханием. Когда я наконец закончил, вытер руки и отошёл, она не вскочила сразу. Она полежала практически неподвижно ещё несколько секунд, будто осознавая новое, непривычное состояние своего тела — состояние без той острой, сковывающей боли.

Потом медленно, с видимым усилием, как будто поднимая неподъёмный груз, она поднялась и села на край стола. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени усталости, но взгляд… взгляд был чистым, проясневшим. В нём не было благодарности в привычном, эмоциональном смысле.