И тут меня осенило: а где, кстати, она? Татьяне же сказала: «Вернусь через час-полтора». А уже прошло больше… если я не ошибаюсь.

Мысль была одновременно тревожной и манящей. Если она ещё не вернулась — я могу быть свободен. Могу даже пойти в свой кабинет и просто… рухнуть и отдохнуть.

Я направился к двери её кабинета. Подошел вплотную и прислушался. Ни звука. Сладкое, всеобъемлющее облегчение разлилось по телу, смешанное с едва уловимой, идиотской ноткой разочарования, и я побрёл к себе.

Запах масел, лаванды и чего-то ещё, неуловимого, но знакомого, встретил меня как старый друг, и впервые за весь день я почувствовал контроль над пространством. И тогда, не раздумывая, я подошёл к массажному столу, не снимая кроссовок, забрался на него и растянулся на спине на чистой простыне и уставился в одну точку.

Тело, наконец, начало сдаваться. Мышцы ныли приятной, глубокой усталостью. В голове гудело, но уже не от паники, а от перегруза информации: образ Алисы в раздевалке, довольная ухмылка Ирины, тёплый, двусмысленный смех Светы, властная тень Татьяны… и кривое лезвие конька.

Скоро, — подумал я, закрывая глаза. — Скоро настанет время для переговоров, хитростей и, возможно, новых глупостей. Но сейчас… сейчас можно просто полежать… расслабиться.

И, кажется, я начал засыпать прямо там, на своём рабочем месте, в центре этого стеклянного лабиринта, который я уже не мог и не хотел называть адом.

Просто потому, что даже в аду, если хорошенько присмотреться, можно найти себе относительно тихий, тёплый уголок. И ненадолго в нём забыться.

Тишина кабинета была густой, как тяжёлое одеяло. Я лежал на столе, уставившись в потолок, и чувствовал, как тело понемногу отключается — сначала ноги, потом руки, и чувствовал то, как тяжелеют веки. Мысли превращались в вязкую кашу, где спутанные образы Алисы, Ирины и кривого лезвия медленно таяли в дымке.

Вот он, — лениво проплыла мысль, — близящийся финал моего трудового дня: помял трёх красавиц, одну довёл пальцами до крика, другой отлизал, у третьей нашёл фатальный косяк в профессиональном инструменте. Теперь награда герою — горизонтальное положение и ничегонеделание. Жаль, премию не платят за вскрытие причинно-следственных связей между заточкой коньков и качеством отлизов…

Хотя… а может, и платят? Только валюта тут какая-то странная…

Прошло минут тридцать, в которых я всё витал в фантазиях и мыслях. Я уже почти плыл по границе забытья, где сны только начинают шевелиться на краю сознания… И в этот момент в дверь постучали.

Негромко. Ненастойчиво. Три чётких удара. Моё сердце, только начавшее замедлять ход, рвануло в галоп, но прежде чем я успел шевельнуться, дверь открылась. В проёме, озарённая ярким светом из коридора, стояла Татьяна Викторовна.

Татьяна замерла на пороге, и она, как и всегда, выглядела высокой и властной. Вместо строгого костюма на ней были узкие чёрные спортивные штаны, плотно облегающие бёдра, и простая футболка тёмно-синего цвета, слегка открывающая вид на спортивный животик. А на лице виднелся лёгкий, свежий румянец — будто она только что с тренировки или пробежки.

Глаза, привыкшие к темноте, медленно всматривались в её образ, пока она неподвижно стояла, будто оценивая обстановку и мою лежачую позу.

— О? А что это ты тут лежишь? — её голос прозвучал тихо, с лёгкой, но отчётливой ноткой удивления, в которой тут же проскользнула знакомая, хитрая усмешка. — Спал, что ли? Или отдыхал, ожидая моего возвращения?

Она сделала шаг вперёд, и мой взгляд выхватил детали: капельки воды на ключицах, упругость груди под тонкой тканью топа, расслабленную, но, казалось, готовую в любой момент собраться в струну осанку.

От неё пахло свежестью и каким-то воодушевлением, чем-то… живым, спортивным. Это был не тот образ холодной начальницы, а скорее довольной собой женщины, вернувшейся с личной тренировки, а потом смывшей с себя пот в душе.

И почему-то… этот вид, казалось, был даже опаснее.

Я не встал и даже не пошевелился от удивления, но удивляло меня не то, что она пришла, а то, почему я вообще удивлён? Казалось бы, после всего, что было, эта женщина может ворваться куда угодно и когда угодно.

Но всё же это её внезапное появление в спортивной одежде, когда я почти отключился, сбивало с толку. Хотя, с другой стороны, разве могло быть иначе?

В то же время, пока в моих мыслях была полная каша, но мой член уже насторожился, будто почуяв знакомый, дорогой запах её духов, смешавшийся со свежим запахом её кожи и знаменующий недвусмысленное обещание новой бури.

Она прикрыла дверь, и лёгкий, но чёткий щелчок замка прозвучал в тишине кабинета как выстрел. И затем она приближаясь ко мне неспешными, властными шагами подошла к столу и остановилась прямо надо мной, заслонив собой весь потолок, весь мир.

— Чего молчишь? — спросила она, и её голос приобрёл ту самую, знакомую до дрожи, бархатистую интонацию, в которой звучала и ласка, и приказ. — Неужели не скучал по мне?

Я хотел что-то ответить. Какой-нибудь циничный вздор, отмазку, шутку — свою привычную броню. Но слова застряли где-то в горле, сдавленные её присутствием, этой новой, непривычной спортивной расслабленностью, которая была лишь другой формой её власти.

И всё, что я смог — это хрипло, почти беззвучно выдохнуть: «Я…» Но она не стала ждать. Не дала собраться с мыслями. Она наклонилась. Её пальцы, всё ещё сохранившие прохладу, коснулись моей щеки, мягко, но неумолимо властно повернули моё лицо к себе. И затем её губы — чуть прохладные, влажные, пахнущие мятой — накрыли мои, не оставляя места для вопросов, сомнений или усталости.

Поцелуй не был нежным. Он был властным, влажным, требовательным. Её язык сразу же нашел дорогу в мой рот, ведя себя как хозяйка, возвращающаяся в свои владения. Одна рука продолжала лежать на моей щеке, а вторая рука, тёплая и уверенная, легла мне на грудь.

Я замер, парализованный этой внезапной атакой. Голова гудела усталостью, но тело ниже пояса уже переключилось на автопилот, заведённый одним её запахом. Под её ладонью сердце колотилось, как бешеное. Её рука медленно поползла вниз — по моему животу, едва касаясь кожи через тонкую ткань футболки, преодолевая резинку штанов, и опустилась ниже. Пальцы нашли выпуклость в паху, уже начавшую наливаться тяжестью вопреки усталости, и обхватили её.

Чёрт, — пронеслось в голове сквозь сладострастный туман поцелуя. — Так быстро? Дружок, да ты железный, млять. Или просто прирученный на уровне рефлексов.

Она продолжала целовать меня, всё глубже, всё настойчивее, а её рука в это время работала — не дрочила, а скорее массировала, продавливала, будила через ткань, заставляя кровь приливать с пугающей, животной покорностью.

Затем, не прерывая поцелуя, её пальцы поднялсь выше на моих штанах и ловко, одним движением, пролезли под резинку. Холодок воздуха коснулся кожи, и тут же её ладонь скользнула под ткань трусов, нашла уже твёрдый, горячий ствол и вытащила его наружу.

Она наконец оторвалась от моих губ. Её дыхание было сбивчивым, губы блестели. Она скользнула взглядом вниз, на мой стояк, торчащий из-под спущенных штанов, и её губы растянулись в медленной, удовлетворённой улыбке.

— О-о-о, — протянула она с тёмной, хищной нежностью. — … вижу, скучал всё-таки. И… очень. — её пальцы обхватили член у основания, большой палец провёл по вздувшейся вене на стволе. — Ну что, — прошептала она, глядя мне прямо в глаза. — Ты уже один раз хорошо постарался. И я хочу ещё. — её голос звучал как приказ, обёрнутый в шёлк. — Ты готов?

Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова, но затем, несмотря на то, что горло было пересохшим, хрипло выдавил:

— Конечно, как я могу быть не готов?